Губами, пересохшими от жажды

Руки Джинни бессильно упали. – Что ты хочешь? – спросила она, уверенная в том, что ослышалась. Не мог же он в самом деле… – Тебя. Я хочу тебя, – повторил Малфой. Теперь и вторая его рука легла ей на талию, и Малфой сомкнул ладони, сжав ее в объятиях больше походящих на тиски. Она попыталась вырваться, но он был сильнее и не отпускал. Некоторое время они молча боролись, до тех пор, пока тихий смешок Малфой не заставил ее замереть. Должно быть, это его очередная глупая издевка, он скорее отрубил бы себе руки, чем прикоснулся к ней. Но затем внутренней голосок услужливо шепнул: он уже касается тебя, он касался тебя той ночью, он гладил тебя по волосам, он успокаивал тебя. – Что смешного? – прорычала Джинни, испуганная, сбитая с толку. Малфой больше не улыбался. Его взгляд был безумным: и нежным, и бешеным. – Ты должна мне. За тобой долг. Ты должна мне, – монотонно пробубнил он. Он был так близко, что Джинни чувствовала исходящий от него запах алкоголя, его теплое дыхание щекотало ей губы. По позвоночнику пробежала рябь мурашек. – Нет, Малфой, этого ты не получишь. Проси что-нибудь другое, – чересчур громко заявила она. Он поморщился. – Это надо было раньше обговаривать, Уизли. Я свою часть сделки выполнил, и ты могла убедиться в этом. Теперь твой черед. – Я сказала – нет! – Почему? Просто сделай это, выплати долг. – Нет! Ты что поэтому выгнал Тома? Ты не хотел отпускать меня с ним, пока я не выплачу тебе долг? – внезапно осенило ее. Что-то в его лице подсказало ей, что она жестко ошиблась, однако Малфой подтвердил: – Именно. Просто сделай это, Уизли, и проваливай на все четыре стороны. Чем я хуже Корнера? Помниться ему не приходилось тебя упрашивать. Томасу наверняка тоже. Если бы он не прижимал ее руки к ее телу, Джинни ударила бы его. – Что ты можешь знать об этом? Что ты вообще можешь знать обо мне? – прошипела она. Она вновь попыталась освободиться, но все без толку: у Малфоя была железная хватка. – Ты удивишься, узнав что я могу знать о тебе, – в его голосе не было ни насмешки, ни злобы, он едва заметно улыбался. Раньше Джинни никогда не задумывалась о внешности Малфоя. Раньше он вообще не вызывал в ней ничего кроме раздражения и неприязни, да и то только в те моменты когда попадался на глаза. Однако теперь она поняла, что все эти бесконечные ухмылки и брезгливые гримасы, уродовали его, и что теперь он казался ей… красивым. Большие прозрачные глаза цвета пасмурного неба в обрамлении светлых ресниц, острые скулы и подбородок, едва проклюнувшаяся на них щетина, и даже губы, казавшиеся ярко-малиновыми из-за порезов – все это притягивало взгляд. И прошло, наверное, с полминуты, прежде чем Джинни поймала себя на мысли что бесстыдно и откровенно разглядывает его. Ее словно холодной водой окатили. – Я не буду с тобой спать, Малфой! – быстро проговорила она, отшатываясь насколько это было возможно. – Будешь, – просто ответил он на это. – Волшебный долг. – Том убьет тебя! – выпалила она. И это подействовало. Малфой отпустил ее и медленно поднялся, не сводя с нее странного взгляда. Она тоже тут же вскочила на ноги, пока он не передумал. – Да пошла ты. Дура, – глухо произнес он и, не глядя, вышел из комнаты. Джинни присела на краешек кровати и невидящим взглядом уставилась в окно: мутно-желтоватый свет фонарей резал проклятый дождь, сердито бившийся по стеклу. Ее всегда учили, что долги надо отдавать, что уж если ты заняла, то ты уж будь добра выплати долг, чего бы тебе это ни стоило. Интересно что бы сейчас сказали на это родители? Она перевела взгляд на захлопнутую Малфоем дверь. У него был такой жалкий и понурый вид, что у Джинни возникло неприятное чувство, словно она только что собственными руками вышвырнула щенка на улицу под ливень. Но Малфой не щенок, он просто пьяная скотина. Вздохнув, она поднялась с кровати и, подойдя к шкафу, распахнула дверцы. Ей нужна была какая-либо вещь, в которой она смогла бы поспать. Шкаф был весь завален мужскими костюмами, брюками, рубашками и ни одной женской вещи. Должно быть, Флинт не привык к тому, чтоб у него ночевали всякие подозрительные девицы. Или, наоборот, к именно таким он и привык, но они, должно быть, приносили свои пижамы с собой. Или вовсе спали без них. С тоской Джинни подумала, что ее мягкая, теплая пижама с ромашками осталась в Хогвартсе. Джинни вообще хотелось думать о чем угодно и о ком угодно, хоть о девушках Флинта, но только не о случившемся. Все было не так. Все, абсолютно все с той жуткой ночи пошло наперекосяк. Невилл не должен был умереть. Том не должен был вернуться. И Малфой никак не должен был быть с ними связан. И он не должен был помогать ей. Он не должен был быть таким жалким. Он не должен хотеть ее, не должен обижаться, не должен гасить ее истерики, не должен зашивать ее одежду. А вот она сейчас должна ему. Обнаружив белую тряпку, издали походившую на ночную рубашку, Джинни, недолго думая, нацепила ее на себя и уставилась в зеркало. Это оказалось никакой не ночнушкой, а майкой – то ли полинявшей и севшей, то ли просто маленькой. Это какая же у Флинта была подружка? Лилипут? Карлик? Фея? Джинни мотнула головой, отбрасывая эти глупые мысли, сняла с себя юбку с колготками и вновь перевела взгляд на зеркало. Из-под белой майки на свет пробивались черные кружевные чашечки ее лифчика, на фоне бледных ног черные трусики казались каким-то жутким провалом, дырой в ее теле. Это белье было подарено ей Флер совсем недавно, а казалось, что прошла целая вечность. Выглядела Джинни тоже полинявшей и маленькой, с опухшим лицом и покрасневшими от слез глазами. Я свою часть сделки выполнил. Малфой действительно вернул ей Тома. И для этого ему пришлось убить Невилла. Хотел он этого или нет, но он его убил, потому что это был единственный способ вернуть ей Тома. Возможно, у него была своя причина возвращать Реддла к жизни, и скорей всего так и было, но она все же получила свое. Но какой ценой, Мерлин, какой ценой! Теперь твой черед. Это ее крест, и не остается ничего, кроме того как закинуть его на спину, и начать свой путь на Голгофу. У нее было такое ощущение, что он не спала, по крайней мере, месяц, она была совершенно измучена. Ночь текла, струилась по воздуху, заполняя собой выступающие карнизы крыш, скользкие подоконники, глубокие колодцы, голые палисадники, пустынные дворики. Лишь фонари бесстрашно боролись с нею, не давая поглотить весь мир. Неосязаемая, темная, жуткая… Джинни закрыла глаза и мысленно досчитала до десяти. А затем чуть ли не выбежала из комнаты, боясь передумать. Малфой сидел на подоконнике, и когда заскрипела открываемая ею дверь, он даже не обернулся в ее сторону. Джинни замешкалась в дверях, страстно мечтая убраться отсюда, но сумела побороть себя. Невилл умер из-за нее, а она живая, живая, да еще с исполнившейся мечтой. Это было убийственно нечестно, чудовищно несправедливо. Она отдаст Малфою долг, и то, что она этого не хочет, что это унизит ее, безусловно, к лучшему. Долг Малфою – ее власяница, которую она должна носить в знак своей скорби. Она это заслужила. – Малфой, – чуть дрогнувшим голосом позвала Джинни. Он проигнорировал ее, каменным изваянием застыв на подоконнике, уставившись в темноту ночи. – Малфой. – Проваливай, – обронил он. – Я бы с удовольствием, но… – Пошла вон! – рявкнул слизеринец, все еще не смотря на нее. Но Джинни решительно направилась к нему, дрожа от страха и холода – ветер, проникший в комнату сквозь окно, безжалостно щипал ее голые ноги и руки. Она полна была решимости, она должна была сделать это. – Малфой! – сжав руки в кулаки, твердо начала она, но он опять не дал ей закончить, бросив свое равнодушно-ледяное «Проваливай…». – Я не уйду! Закрой окно и посмотри уже на меня. – Попробуй Империо, может получится, – хмыкнул он, даже и не подумав выполнять ее просьбы. – Палочки нет при себе, – ответила она подстать ему, подходя ближе. Теперь ветер, никого особо и не стесняясь, со всей силы хлестал ее по щекам. Ей было холодно, неуютно и жутко страшно. Она едва могла стоять. Малфой обернулся к ней и вытаращил глаза. Неприглядная ему должно быть предстала картина: она, едва одетая, бледная, трясущаяся как суслик. И прежде чем он успел что-либо сказать, Джинни быстро проговорила: – Я пришла отдать долг, – и, зажмурившись, потянувшись на носочках, поцеловала его. Она была так зла на него, на себя, так измотана, так испугана, что ее поцелуй был почти укусом. И ответный поцелуй был бешеным. Отчаянно-исступленным, свирепым, разгневанным. Зубы, впивающиеся так сильно, что во рту появился привкус крови. Джинни охнула, попытавшись отстраниться, но пальцы Малфоя до боли вонзившиеся ей в плечи, не позволили этого сделать. Он спрыгнул с подоконника, ни на секунду не отрываясь от нее, держась за нее как за соломинку, притягивая ее к себе. Его одежда все еще была сырой, и Джинни обдало волной холода. Она вздрогнула, и Малфой, наконец, перестал впиваться пальцами ей в кожу; теперь уже его руки свободно летали по ее телу, проникая под футболку, дрожащими пальцами теребя застежку лифчика. Его губы скользнули ей по скуле, вдоль шеи, к ключице. Он рвано дышал, срываясь на хрип, когда она стягивала с него рубашку, разрываясь между ужасом и жаждой. И невозможно было поверить в то, что это она, Джинни Уизли, порывисто схватившись за рукава его рубашки, потянула его к кровати. Она терялась между реальным и вымышленным, ловя губами его дыхание, обратившееся в стоны, выгибаясь под его руками. Она мирилась и признавала то, что ей это нравится, черт возьми. Ноги столкнулись с кроватью и, не удержав равновесие, она упала на перину. Малфой стоял над ней, ошарашенный, всклоченный. Его грудь часто вздымалась, его трясло, он смотрел на нее широко распахнутыми глазами. Джинни едва успела подумать, что ее план превратить секс с Малфоем в наказание провалился, как все мысли смыло из ее головы, осталось лишь навязчивое желание осязать его руками, губами, всей кожей, царапать, оставляя следы, метить как свою территорию такое мягкое, податливое тело. Она схватила его за ладони и потянула, заставляя его беспомощно рухнуть на нее. Его прохладная кожа, соприкоснувшись с ее, обожгла каждую частичку тела. Джинни слабо выдохнула. Она тонула в нем, растворялась в его поцелуях, изгибалась в его объятиях. Задыхалась… Дышать было нереально больно. Поцелуи стали все более беспорядочными, ногти рвали кожу, одежда хаотично летела на пол, а в животе порхали бабочки, и его учащенное дыхание заставляло стонать, беспомощно метаться по постели, старясь убежать от чувства сдавленности и такой невыносимой близости. Оно разрывало каждую частичку тела, рвало на клочья едва успевшую промелькнуть мысль о том, что так быть не должно, сжигало в прах все слова. Лишь стоны – рваные, беспорядочные, ужасно громкие, и лишь поцелуи – нежные, яростные, тягуче-приторные. И двигаться навстречу ему, принимая его в свое живительное, сочащееся влагой, тепло. Он так близко, так близко… В ней. Она погружалась в бесконечность, она пила ее горстями, она просто обезумела.

***

Толком не проспав всю ночь, попеременно то заходясь в бескрайнем волнении за Гермиону, то задумываясь какого черта Забини исполняет, Рон подскочил сразу же как только в комнату проникли первые лучи солнца. Наспех одевшись, и даже не позавтракав, он помчался искать Гермиону, смутно надеясь на то, что она встретится ему по пути, иначе он просто не представлял где ее искать. Спускаясь на первый этаж, сквозь прозрачные двери он заметил завтракающего Забини. Показав ему неприличный жест, Рон выбежал из отеля. Как он и надеялся, Рон встретил ее почти сразу, успев пройти несколько футов. Она шла навстречу в лиловом плаще и в коротких сапожках. Ветер свободно играл с ее распущенными волосами и никогда прежде Рон не видел ее красивее. Она была так прелестна и волшебна в этом ярком плащике на фоне серых безликих многоэтажек, что Рон почувствовал, как кольнуло сердце и внутри стало пусто-пусто и тепло. Неизменный стержень, который всегда оберегал и хранил его. Его и Гарри. – Привет, – улыбнулась Гермиона, поравнявшись с ним. Рону хотелось прижать ее к себе и никогда больше не отпускать, но вместо этого он лишь поздоровался, испытывая невесть откуда навалившуюся неловкость. – Чудесно выглядишь. Как прошла ночь с Забини? – спросила Гермиона. Все ощущение счастья, спорхнуло с него, как стайка испуганных птичек. Рон весь скривился. – Нормально, – кисло выдавил он из себя, решив не говорить Гермионе, что у Забини окончательно съехала крыша. – Рада, что вы не поубивали друг друга. Хотя вижу, вы были близки к этому, – улыбка сошла с ее лица, и оно вновь стало серьезным. Рону совсем не хотелось говорить о Забини. Вчера его было более чем достаточно. – Зачем ты ушла? – спросил Рон. – Не хотела смотреть, как вы убиваете друг друга. – Брось, Гермиона, он давно нарывался, нужно было его проучить. Он обозвал тебя! – Он – слизеринец, для них нормально опускаться до оскорблений, давно пора было перестать обращать на это внимания. Ничего нового ты от него не услышал. – Не понимаю, как ты можешь к этому так спокойно относиться. – Да потому, что мне все равно. Он мне безразличен, так же как и его отношение ко мне. Рон, оскорбления Забини не самая большая наша проблема. Где кстати он? Я хочу поговорить с вами. – Жрет. – Ест, Рон! – Он именно жрет. – Это никогда не прекратится? – Нет. Гермиона сдалась и перевела тему. – Ты завтракал? – Не успел еще. Я как проснулся, сразу отправился тебя искать. – Где ты собирался меня искать? – брови Гермионы взлетели вверх. – Ты до сих пор не знаешь, где я живу. – Я собирался наматывать круги вокруг отеля, пока ты не вернешься, – он остановился, взял ее руки в свои и, заглянув ей в глаза, серьезно произнес: – Я думаю, если все будет хорошо, то мне стоит поближе познакомиться с твоими родителями. Не хочешь пригласить меня в гости на каникулах? Гермиона улыбнулась: – Не хочешь на каникулах погостить у меня? – С превеликим удовольствием! Ресторан отеля встретил их круглыми столиками, покрытыми клетчатыми скатертями, деревянными стульями, многочисленными горшками с зеленью и постерами с популярными магловскими фильмами, как пояснила ему Гермиона. А вот Забини там уже не было. Заняв столик у окна, Гермиона заказала две чашки кофе и два куска яблочного пирога. – Я думаю, нам стоит вернуться в Хогвартс, – резко произнесла она, как только официантка удалилась за заказом. – Вот как? – сухо спросил Рон. Он потянулся к солонке и сжал ее в ладони. – Да, – вздохнула Гермиона. – Посуди сам, у нас нет никаких шансов найти их. Сейчас они могут быть где угодно! В Лондоне, в каком-либо другом городе, в деревне, возможно даже за границей. Он знал, что она была права, и это крайне бесило его. Бесила собственная беспомощность. Но он не мог так быстро сдаться, так же как и не мог ничем помочь Джинни. Гнев и удрученность, в которых он пребывал последние два дня, вновь заполнили его с собой без остатка. Оставалось лишь удивляться как вспышка надежды, вспыхнувшая при виде Гермионы, смогла просочиться к нему сквозь всю эту беспросветность. – Так и скажи, что боишься, как бы тебя не исключили прямо перед выпускными экзаменами, – мрачно отозвался Рон. – В этом все дело? – Разумеется, нет! – гневно воскликнула Гермиона, благо в столь ранний час помещение было безлюдно. – Мне очень жаль, что ты так про меня думаешь, – уже тише добавила она. – Но ты должен признать то, что я права. В этой ситуации мы бессильны и лучшим будет возвратиться в Хогвартс. – Возможно и лучшим, – скрепя сердце признал Рон. Официантка принесла заказ. – Конечно, лучшим, – подтвердила Гермиона. – Отправиться на их поиски без малейшей зацепки было спонтанным решением, а потому и не верным. Я вчера всю ночь думала об этом и пришла к выводу, что пока мы бессильны, и нужно вернуться в школу. Забини с самого начала был прав – это был совершенно идиотский поступок, – неохотно призналась она. Рон откусил от своего куска пирога. Ночью его посещали те же мысли, но он раз за разом отмахивался от них, не желая признавать свое поражение. – Нужно сообщить Забини, что мы решили вернуться. – Зачем? Пусть остается здесь. Без него в школе всем будет только лучше… – Рон! В молчании они допили свое кофе и вернулись в свою комнату. Забини видимо решил, что раз он платил за этот номер, то он вправе вернуться туда, не смотря на то, что Рон ночью выгнал его оттуда. Он валялся на кровати, уставившись в потолок. Когда Гермиона сообщила ему о том, что они возвращаются в школу, он даже не шевельнулся. – Ты с самого начала оказался прав, – подвела итог девушка. – Ты дура, Грейнджер! – это было все, что Блейз смог ей ответить. – Закрой рот, – грозно предупредил его Рон. – А то, что? Снова разобьешь мне нос? – хмыкнул Забини, наконец, обратив на них свой взор. – Что тебе не нравиться? Так ты хоть на мужика стал похож, – сказал Рон. Распухший нос Забини и фингал под глазом несколько портили его кукольную внешность. – Хорош мужик, ничего не скажешь, – коротко хохотнул Забини. Он поднялся с кровати и подмигнул Рону. Рон нахмурился, ощущая на себе непонимающий взгляд Гермионы. Он был лишен возможности объяснить ей, что Забини просто больной на всю голову тогда, когда так тот сказал: – В Хогвартс, так в Хогвартс. Командуй, Грейнджер. И Гермиону не надо было просить дважды. – Если мы поспешим, то можем успеть еще на уроки, и таким образом, возможно, нам удастся скрыть от учителей, что мы все выходные отсутствовали в школе. Поедем на автобусе. – А что разве до Хогвартса ездит автобус? – изумился Рон. – «Черный рыцарь» ездит везде, придурок, – сказал Забини. – А, ну да. Собрав свои немногочисленные пожитки, Рон, Гермиона и Забини выписались из номера, и вышли на улицу. Небо было затянуто, но солнце все пробивалось сквозь просветы темных облаков. Гермиона взмахнула палочкой, и тут же перед ними возник фиолетовый двухэтажный автобус. Они поочередно залезли в него. В автобусе их единственным попутчиком оказался старик с седыми волосами, обрамлявшими его голову как одуванчик. При виде ребят он тепло им улыбнулся, и Гермиона была единственной, кто ответил на его улыбку. Рон плюхнулся на стул рядом с ней, оказавшись напротив Забини, и уставился в окно, все это время, чувствуя на себе пристальный взгляд слизеринца. За всю поездку никто не произнес ни слова, погрузившись в свои мысли. Вернулись они в Хогвартс тем же путем что и покидали его – через Визжащую хижину. Оказавшись на свежем воздухе под Гремучей ивой, Гермиона обернулась к мальчикам. – Мне кажется, будет лучшим, если мы не будем распространяться о том, где все это время были. Правду можно открыть только самым близким, – и сказав это, сразу же направилась в школу. – А что же я скажу остальным? – догнал ее Блейз. – А ты скажи, что провел выходные слюбимой, – фыркнул Рон. Забини обернулся к нему. – Как ты попал в Гриффиндор, Уизли? На мой взгляд, ты слишком подленький для этого факультета. Тебе самое место среди змей, – хмыкнул Блейз. Он ускорил шаг и оставил их позади. Рон, обалдев, не сразу сообразил, что стоит и смотрит ему вслед. – Пойдем, Рон, мы должны успеть на Заклинания. – Что он имел в виду? – Не обращай внимания. – Подленький? Я – подленький? – Конечно, нет. Он сам не знает что несет. Пошли, Рон, – Гермиона потянула его в замок. – Подленький, – всю дорогу до башни Гриффиндора повторял Рон. – Я – подленький. Что за дебильное слово? К их удивленью гостиная вовсе не пустовала, какой ей следовало быть в половине девятого утра в понедельник. Шестеро пятикурсников сбившись в кружок возле камина что-то негромко обсуждали, в кресле у окна с отсутствующим видом сидела подруга Джинни Элизабет, а на диване у противоположной стены – Колин, Демельза и Ричи. – Почему они не на завтраке? – шепнул Рон Гермионе на ухо. – Не знаю. Иди, собирайся, встретимся здесь же через десять минут. Когда Рон вошел в спальню, первым что он заметил, был Гарри. Он стоял спиной к нему возле окна. – Гарри, – окликнул его Рон. И если бы Гарри повернулся еще круче, он бы непременно сломал себе шею. – Рон! – воскликнул Гарри. – Какого черта? Где вы были? – Ты разве не читал мое письмо? – Письмо? Ты так называешь ту жалкую записку, которую я нашел в тумбочке? Я ничего из нее не понял. Вы нашли их? – Нет. Гарри кивнул, поджав губы, а затем приблизился к Рону. – Что было в той писульке, что Малфой отставил Забини? – Понятия не имею. Забини сказал, что она уничтожилась сразу после прочтения. А нам он сказал лишь то, что Малфой и Джинни в Лондоне. – То есть просто Лондон? Никаких конкретных названий? Квартала, улиц, может имен? Рон с нечастным видом помотал головой. – И это вас не смутило? – Гарри, я понимаю к чему ты клонишь, но мы все были несколько не в себе. Мы прождали тебя в туалете Миртл, но ты там не появился. Потом мы облазили весь замок, но так и не смогли найти тебя. – Я был в Выручай-комнате, – нахмурился Гарри. – Мы и туда пытались попасть, но комната не пустила нас. Видимо потому что там был ты. Что ты попросил у нее? – Место, где я могу подождать вас. – А мы пытались попасть в комнату, где спрятался Гарри Поттер. Видимо для Выручай-комнаты это разные понятия. Поэтому-то мы и пошли в туалет. – Да я уже думать про него забыл! – Ладно, чего уж теперь, сделанного не исправишь. Через десять минут мы встречаемся с Гермионой в гостиной. – Рон подошел к книжному шкафу с учебниками. – Не напомнишь, что у нас сейчас? – спросил он, тянясь к учебникам. – Гермиона что-то говорила про Заклинания. – У нас сегодня нет уроков, – каким-то чужим голосом отозвался Гарри, и Рон, чувствуя внезапно подступившую дурноту, обернулся к другу. – Почему? – Сегодня похороны.

***

Утро как всегда пришло вовремя – в срок. В семь утра над туманным Лондоном расцвело бледно-розовое солнце, окрасив в свои холодные тона тяжелое небо. Всю ночь, кажется, шел дождь. Сон был тяжелым и душным. Слишком жарко, слишком громко, слишком тесно. Было вязко и липко, словно мед медленно стекал по запястью. Джинни внезапно вздрогнула и открыла глаза. Влажная подушка, скрученные простыни, раскиданная по полу одежда, перед глазами мягкие светлые волосы. Утро принесло ей чувство глубокой усталости и въевшейся в кожу ненависти к себе. Он будто почувствовал, что она смотрит, и открыл глаза. Джинни вопреки всему не отвела взгляд. Малфой изумленно таращился на нее, а затем перекатился на спину, схватился за голову и глухо застонал. – Похмелье, Малфой? – произнесла она без малейшего намека на сочувствие. Он ответил ей очередным стоном. – Я тебе больше ничего не должна, – пробормотала Джинни. Она села на кровати, прикрывая грудь одеялом, и осмотрела комнату в поисках своей одежды. Нижнее белье валялось возле шкафа, а майка белела у окна. Почему ей вчера не пришло в голову заявиться сюда, обрядившись во всю найденную в шкафу одежду? – Поверить не могу, что ты согласилась на это! – прохрипел Малфой за ее спиной. Она тоже не могла. Джинни поднялась на ноги, укутавшись в одеяло и оставляя его без прикрытия. Спиной она ощущала, как Малфой поднялся на ноги и пошел собирать свою одежду, разбросанную по комнате. Она могла бы обернуться и застать его в врасплох обнаженного, но, честно говоря, ей не хотелось смотреть на него. Ей вообще не хотелось видеть его когда-либо больше. Ощущение неловкости и стыда сковывало ее движения. Джинни нагнулась, подбирая белье и майку. Она полагала, что после всего этого ей станет легче, что чувство вины чуть притупиться от того факта, что она пошла на что-то противное и противоестественное ей. Однако этого не случилось, и вина двойным грузом легла ей на плечи. – Ты все испортил, Малфой, – прошипела она уже в дверях, не оборачиваясь на него. – Что-о? – изумился Драко, но Джинни уже вышла из комнаты. Он все испортил. Он не был власяницей, он был – чистым шелком в жаркий день, льнущим к телу, охлаждающий кожу. Она никак не могла этого предвидеть, ведь он все же был Малфоем – мерзкой крысой, ненавистным презренным слизеринцем. Тогда почему же он оказался таким подходящим, таким совпадающим с ней? Едва Джинни оказалась в своей комнате, первое, что она сделала – это схватила кружку с вчерашним недопитым какао и изо всех сил швырнула ее в стену. Фаянсовые осколки задорно блеснули в свете утра и упали на ковер. Это не дало – ничего.

***

Драко сидел под деревом на холодной земле и грыз яблоко. В голых ветвях, прямо над собой он мог видеть маленьких разноцветных птичек, и слышать, как звонко и радостно они щебечут какую-то непонятную мелодию. Земля под ним была по-прежнему сырой и источала дивный аромат. Найденный у Флинта порошок Антипохмелина позволил ему упиваться запахами, наслаждаться тихим утром, блеклым серым небом. Он был абсолютно счастлив. Это чувство валило его с ног, и он уселся на мокрую землю, не замечая этого. Счастье согревало его не хуже заклинания, оно опутало его теплым пледом, оно проникало в каждый мускул его тела. Драко уже давно не помнил, когда в последний раз что-либо приводило его в больший восторг, в стремительную эйфорию, помогая забыть обо всем содеянном ранее. Он годами грезил этим моментом и вот он случился. Это хоть и немного сбивало с толку, но все же грело его в это смутное время. Лучшая ночь в его жизни. Лучшее утро в его жизни. И пускай Джинни все же не по своей воле пришла к нему, это не имело никакого значения, она вела себя совсем не так, будто бы он принудил ее к этому. Ведь он ушел, отказавшись от нее в очередной раз, но на этот раз все было по-другому. Она сама пришла к нему, она сама – первая – поцеловала его, и не было никаких сил сражаться с оглушающей лавиной блаженства разом потопившей его в себе. Хотя поначалу он и пытался бороться с собой, остатками своих сил пытаясь доказать ей свою гордость, свое безразличие, свое равнодушие, которых почти не осталось. Она уничтожала в нем все то плохое, что с годами было вложено отцом, она уничтожала в нем все то хорошее, чего он добился сам, собирая по крохам с ее улыбок. Она уничтожала его, втаптывала его в грязь. Но вместе с этим она дарила ему, то в чем он больше всего нуждался. Саму себя. Она запрокидывала голову, поставляла шею и целовала его до изнеможения. Она гладила его руками, губами, кожей, сердцем… И он захлебывался этой близостью, упивался ее теплом. Она расцарапала ему спину, и теперь царапины ныли и щипали, но он бы переломил любую волшебную палочку вздумавшую залечить их. Жаль только что она впивалась в его кожу не достаточно сильно, чтоб оставить после себя шрамы. Это было бы лучшим доказательством того, что эта ночь действительно была. Ему было больно, но боль эта была не в обычном понимании этого слова, а пугающе-нежная, томительно-сладкая, она заставляла сердце биться сильнее, почти что разрывая грудную клетку, почти что сливаясь с ее сердцем… Здесь его и нашел Маркус. Он навис над ним сверху, затмевая собой солнце, вгоняя Драко в тень. – Наслаждаешься теплом, Малфой? Он лишь лениво улыбнулся. Да, он наслаждался теплом. – Вчера на вечеринку по случаю начала сезона заявился Перегрин Деррек, - Малфой его помнил: русоволосый крепкий слизеринец, закончивший Хогвартс два года назад, и сразу после окончания школы вступивший в ряды Пожирателей смерти. – Он просил кое-что передать тебе от твоего отца, – с этими словами Флинт передал ему письмо и коробочку с выгравированной на крышке золотой буквой «П». Малфой все это принял с упавшим сердцем. Он словно бы только что нырнул в теплые морские воды, а после разбился о камни. Флинт прошел в дом, на ходу утирая лицо руками. На нем все еще была квиддичная форма, видимо он только что вернулся с матча. Драко поймал себя на мысли о том, что даже не спросил его кто победил, хотя еще совсем недавно это было бы первое, что бы он узнал, едва завидев Маркуса. Но сейчас квиддич был так далек от него. Вздохнув, он распечатал письмо. «Драко, после того, что ты устроил в Лондоне, напав на авроров, более оставаться в городе вам не безопасно. Весь авторат почесывает все дома, где живут те кто, так или иначе, приближен к нашей семье и Темному Лорду. Что на тебя нашло? Тебе были даны четкие указания – не высовываться. И что ты наговорил Тому Реддлу? Он вернулся от тебя взбешенный донельзя. Ты разгневал Темного Лорда, и после того как ты выполнишь свое задание, ты понесешь наказание. А сейчас ты с девочкой Уизли должен воспользоваться моим порталом и исчезнуть из города. Л.А.М.» Счастье – мимолетное чувство, такое же короткое, как жизнь бабочки-однодневки.

***

День похорон Невилла выдался подстать настроению: сырой и промозглый. Дул пронизывающий ветер, шурша мертвой травой меж могилами, дождь бил по лицу, и в нос настойчиво лез запах прелых листьев. Проводить Невилла в последний путь пришло много народу: тут были практически все гриффиндорцы, которым позволили присутствовать на похоронах, члены Отряда Дамблдора, старосты факультетов, преподаватели и семья Невилла, возглавляемая его бабушкой Августой Лонгботтом. Она стояла прямо, с плотно поджатыми губами, и, не отрываясь, смотрела на своего внука мирно успокоившегося в гробу. Когда низенький волшебник закончил свою заупокойную речь, Гарри краем глаза уловил какое-то движение: Луна Лавгуд подалась вперед, подходя к гробу. По толпе прошелестел неуверенный шепот. – Если можно, я бы хотела сказать пару слов, – произнесла Луна. Коротышка несколько растерянно взглянул на нее и кивнул. – Невилл был мои другом, – начала Луна, ласково и нежно смотря на Невилла. – Он был удивительным человеком: бесконечно храбрым и невероятно верным. А еще он был очень добрым, всегда защищал меня и помогал мне разыскивать мои вещи, когда они пропадали. Когда я узнала о том, что его больше нет, мне стало очень грустно, и я все эти дни ни с кем не разговаривала, мне просто не хотелось. Но сейчас я хочу говорить. Я хочу сказать Невиллу, что я люблю его, что я буду скучать. И что он был нужным. И пусть он спит спокойно, и не о чем больше не тревожится. Мы будем охранять его сон, – с этими словами она подняла глаза на Гарри, Рона и Гермиону. Она не плакала, зато Гермиона рыдала так, что Рону с перекошенным от испуга пришлось приобнять ее одной рукой, и она тут же спрятала лицо у него на груди. Гарри трясло от горя и холода, слезы заволокли его глаза и сквозь них он будто бы наяву увидел себя в Министерстве Магии, окруженного десятью Пожирателями смерти. Он сжимает в руках шарик с пророчеством и ему страшно. И когда Люциус говорит ему о том, что он проиграл, Гарри практически верит в это и окончательно отчаявшись, думает, что ему не справится, что ему не спасти друзей. И тогда, когда животный страх заслоняет собой разум, он слышит: «Он не один!», обращенное к Люциусу. Это Невилл. Преданный, смелый, до кончиков пальцев убедительный в том, что никогда не нужно сдаваться. Сейчас Гарри даже завидовал Гермионе. Ему тоже так хотелось разрыдаться, завопить в голос, но он не мог себе позволить себе этого на глазах стольких людей. До конца службы он не шелохнулся, лишь замерев каменным изваянием, наблюдал за тем, как волшебники в черных мантиях с надвинутыми на лоб капюшонами воздвигли на могиле Невилла надгробный камень, как бьющейся в истерике Августе помогла трансгрессировать МакГонагалл, как мало-помалу кладбище опустело. – Пойдем, Гарри, – Рон потянул его за рукав, но Гарри вырвал свою руку. – Идите, – просипел он, не сводя глаз со свежей могилы. – Идите. – Гарри, пойдем, – настойчиво произнес Рон. – ИДИТЕ! – рявкнул Гарри, отшатываясь от друзей. – Пойдем, Рон, – тихо произнесла Гермиона, всхлипывая, – Гарри скоро догонит нас, – и она увела недоумевающего Рона. Гарри чувствовал себя так паршиво, словно это его, а не Невилла, только что погребли под толстым слоем тяжелой земли. И земля забивалась ему в рот, и в нос, и в уши, мешая дышать и слушать монотонный звук капель бьющихся о мраморный камень. Ее тяжесть давила ему на грудь, душила его, прижимала его к могиле. – Мои соболезнования, Поттер, – услышал он позади себя. Гарри даже не обернулся. – Да пошла ты, – выдохнул он. Паркинсон оказалась рядом, наклонившись, она положила две огненных розы около могилы, словно бы не решаясь оставить свои цветы на самой могиле, что утопала в цветах от друзей и близких Невилла. Волосы, упав, скрыли ее лицо. – Твой дружок виноват в том, что сейчас происходит! – зло прошипел Гарри, глядя на нее. Хотя он и знал, что она тут совершенно ни при чем, но ничего не мог с собой поделать. Злоба, подогреваемая горем, скапливалась, собиралась в нем и, наконец, не выдержав, выплеснулась на человека, который сейчас был ближе всех к Малфою. – Зачем ты пришла? Тебе ведь всегда было плевать на него, – он, резко выкинув вперед руку, указал на фотографию улыбающегося Невилла, что была установлена на его памятнике. – Позлорадствовать, да? Насладиться победой? – Не понимаю о чем ты, – спокойно ответила Паркинсон. – Проваливай отсюда, – прохрипел Гарри. Он хотел побыть один, он дождался пока все уйдут, он даже прогнал Рона, но она какого-то черта все еще была тут. Гарри часто заморгал, сгоняя слезы, отворачиваясь от нее, понимая, что больше не может сдерживать рвущиеся наружу рыдания. «Он не один». «Он не один». Не один. О, Невилл. – Мне правда жаль, Поттер, – сказала Паркинсон, она невесомо прикоснулась к его плечу кончиками пальцев, и спустя мгновение Гарри услышал, как она уходит, и вскоре ее шаги растворились в дожде. Осень ломала его. Медленно убивала. Гарри действительно вскоре догнал Рона и Гермиону. Они стояли в холле в компании двух незнакомцев, Панси Паркинсон, Блейза Забини и Элизабет Гретхем. Нахмурившись, он подошел к ним. – Мистер Поттер, – кивнул ему мужчина, – мое имя Кевин Новак, а это – Николас Вартер. Гарри уставился на высокого аврора со светлыми волосами, того самого которого Джинни послала к черту. – Мы ведем дело об убийстве Невилла Лонгботтома. Гарри медленно кивнул. – Вы замечали в последнее что-нибудь необычное в поведении Джиневры Уизли? Или может быть Драко Малфоя? – Нет, – резко ответил Гарри. – Джинни вела себя как обычно, ходила на занятия, на тренировки, собиралась на вечеринку. А что касается Малфоя, уверен, он выполнял задание Волдеморта. Лиззи охнула, Рон кашлянул, а Забини воскликнул: – Что ты несешь Поттер?! Какое еще нахрен задание? – Откуда такая уверенность в том, что Драко Малфой – пожиратель? – спросил Вартер без каких-либо эмоций, делая пометки в старом замусоленном ежедневнике. – А кем ему еще быть с таким папашей? – Мисс Паркинсон, мистер Забини, как мы выяснили, вы были близкими друзьями Малфоя, что вы можете на это ответить? – Что Поттер – чертов псих, который видит пожирателей во всех слизеринцах, – тут же отозвался Забини, гневно смотря на Гарри. – Драко – не пожиратель, – более спокойно ответила Паркинсон. – Известно ли вам, что несколько месяцев назад Люциусу Малфою удалось сбежать из Азкабана? – Конечно. Мы выписываем газеты, – хмыкнул Рон. – После того как дементоры покинули Азкабан и перешли на сторону Волдеморта, любой дурак может сбежать из этой так называемой тюрьмы, – добавил Гарри. Авроры обменялись хмурыми взглядами. – Драко с тех пор не встречался с отцом. Ему даже неизвестно где он, – сказала Паркинсон. Гарри громко демонстративно фыркнул. Паркинсон вызывающе уставилась на него. – Состояли ли Малфой и Уизли в любовных отношениях? – спросил Вартер. – Вы что поверили статейке этой долбанутой Скитер? – поразился Рон. – Вы разговариваете с представителями Министерства, мистер Уизли, поэтому впредь попрошу воздержаться от подобных словечек. Так связывало ли что-либо Джиневру и Драко? – Нет! – хором воскликнули Забини и Лиззи. – Хорошо, – Вартер убрал свой ежедневник в карман. – Мистер Забини, миссис Паркинсон, проводите нас до вашей гостиной, нам необходимо задать несколько вопросов вашим сокурсникам. Остальные пока свободны. – Гарри, у тебя нет никаких доказательств того, что Малфой – пожиратель, - заметила Гермиона, когда они возвращались в башню Гриффиндора. – Ты что забыла его прошлогоднее поведение? – нахмурился Гарри. Гермиона закатила глаза. – То, что он стал угрюмым и избегал людского общества, еще не доказывает того, что он вступил в ряды пожирателей. В конце концов, его отца посадили в тюрьму, и было бы странно, если бы он вел себя по-другому. – Нет, это не было связано с его отцом, он что-то замышлял и мы должны радоваться, что у него тогда ничего не вышло, – и Гарри горько добавил: – зато вышло сейчас.

***

Вечером Малфой заглянул к Джинни в комнату. Она сидела в кресле, поджав ноги, и читала «Снежную королеву». – Через десять минут мы уходим, – обронил он. Она холодно взглянула на него, и Малфой захлопнул дверь. Джинни встала, натянула на себя куртку, положила в карман томик Андерсена и волшебную палочку и вышла. Больше вещей у нее не было. Флинт спустился проводить их. – Удачи, Малфой, – он пожал ему руку, а затем обернулся к Джинни и кивнул ей. Она никак не отреагировала. – Я собрал вам немного еды и одежды, а также немного одеял, – обратился он вновь к Малфою, протягивая ему небольшую сумку. Должно быть, когда-то давно он ходил с ней на уроки. – Спасибо, – поблагодарил его Малфой. Он достал из кармана крошечную шкатулочку и извлек из нее изумруд. Хотя вряд ли это в действительности являлось драгоценным камнем. – Держи, – протянул он Джинни ладонь с порталом. Джинни, тяжело вздохнув, накрыла своей ладонью камень. Несколько секунд ничего не происходило, и она почувствовала себя полной дурой в этой позе: с протянутой рукой, накрыв ладонью ладонь Малфоя. А затем вдруг ее словно схватили за шкирку и протащили по водосточной трубе. Задохнувшись, она оступилась и упала на влажную траву. Малфою удалось устоять на ногах и, подойдя к ней, он помог ей встать. Джинни приняла протянутую руку и почувствовала озноб во всем теле. Портал доставил их к заброшенному особняку. От этого дома шли мощные потоки, шла энергетика Тома, она чувствовала это каждой клеточкой тела, маленькой фигуркой утопая в былом великолепии этого дома. Он громадной скалой навис над ней, прижимая ее к земле. Аура Тома ощущалась везде: в прогнивших досках, в ржавом железе ограждения, в старых могучих дубах, в пожухлой траве; она просачивалась сквозь нее, оставляя внутри нее частички его поломанной души. Джинни вздрогнула и перевела взгляд на Малфоя. Он с некоторым любопытством разглядывал бывшее поместье Реддлов. На фоне полной луны дом казался пугающим и живым. Он словно дышал, покачивая ветви деревьев, стонал, скрипя ставнями, и рыдал карканьем ворон, сидящих на крыше. – Мрачное местечко, – ухмыльнулся Драко и, бесстрашно распахнув калитку, вошел в сад, полный сорняков и прогнивших досок. Заскрипев, калитка вернулась в свое прежнее положение. Джинни взялась за нее. От прикосновения к холодному сухому железу она почувствовала толчок под дых, сознание размутнялось, распадаясь на черно-белые пятна. Взглянув на свою руку, по-прежнему мертвой схваткой вцепившуюся в кованый виток дверцы, Джинни увидела бледную кисть с длинными тонкими пальцами, кисть, которая прикасалась к ее лицу, лаская его. И Джинни поняла, что это за место – дом Реддлов. Дом отца Тома в Литтл-Хэнглтоне. – Он недавно был здесь, – выдохнула она. – Круто, – сквозь зубы процедил Малфой и, развернувшись, поспешил в дом. Джинни ничего не оставалось, как пойти за ним. В доме стояла мертвая тишина, своей тяжестью давившая на голову. Казалось, она полностью утратила способность слышать и видеть. Все что осталось – это лишь обоняние. Пахло кислятиной, пылью и сыростью. Малфой сделал еще шаг, и доска под его ногой треснула с оглушающим грохотом. И звуки вдруг ожили. Она слышал его прерывистое дыхание, слышала, как он осторожно оглядывается, рассматривая внутреннее помещение, слышала шорох мышей под половицами. Ее собственное сердце грохотало в груди от страха. Джинни схватила Малфоя за руку, и тут вернулось зрение. При свете луны, сочившемся через окна, она увидел, что они находились в большой комнате с широкой лестницей, ведущей наверх. Пол был устлан выцветшим ковром, в некоторых местах прогрызенным мышами, на хрустальной люстре не хватало подвесок, и везде были залежи пыли. Куда ни глянь везде пыль и паутина. – Стой здесь, а я пока найду более или менее целую комнату, где мы можем пожить несколько дней, – сказал Малфой и скрылся в темноте. Джинни послушно осталась стоять на месте, стараясь не вслушиваться в звуки, издаваемые старым заброшенным домом, и прикрыла глаза. Через полчаса кухня и комната на первом этаже, выбранная Малфоем, приобрели мало-мальски жилой вид. Здесь находились две кровати, застеленные чистым бельем, что оказалось в сумке Флинта, небольшой камин, с весело горевшим в нем пламенем, и огромный шкаф. Пыль была вытерта, паутина убрана, полы вымыты. Малфой развалился на своей кровати и вертел в руках палочку. У Джинни накопилась к нему масса вопросов, но она не могла найти в себе силы задать их. Она вообще не хотела с ним разговаривать, не хотела его видеть, ей хотелось сбежать, но идти было решительно некуда. Разве что в Азкабан. Она села на пол, перед камином, протягивая озябшие руки к огню. Малфой заворочался на кровати, а потом прошел к ней и сел рядом на старые доски в своих чисто-выглаженных брюках. Они сидели в тишине, в темноте с которой боролся лишь костер в камине, не то чтобы близко, но все же рядом. Под половицами периодически слышался пронзительный писк и возня крыс, сцепившихся в драке, и Джинни каждый раз испуганно подскакивала. – Убей их, – произнесла она, когда в очередной раз сердце сжалось от страха. – Убей их. Ты убил Невилла, убийство крысы для тебя раз плюнуть. – Я не хотел этого, – тихо проговорил Малфой, не сводя взгляда с пламени. – Я не знаю, что это было, но я этого не хотел. Джинни медленно обернулась к нему. Его щеки пылали от непосредственной близости к огню, белки отражали пламя, и казалось, что глаза у него, как у человека, который долго плакал и растирал глаза руками – красные и какие-то воспаленные. Впервые Джинни задумалась о том, а не завладело ли им то же безумие, что поселилось и в ней той ночью. – Не хотел? – шепотом спросила она. Малфой прикрыл глаза, а когда открыл их, лицо его ожесточилось. – Забей, Уизли. Я его убил, и ты это видела. Тогда она спросила: – Где Том? – Глупая, глупая Уизлетта, – протянул Малфой, усмехаясь. – Почему ты прогнал его? – Джинни проигнорировала оскорбление. – Я думал, мы это уже выяснили, – хмыкнул Малфой. – Хотел трахнуть тебя прежде, чем отдам ему. Джинни влепила ему пощечину, вскочила на ноги и вышла из комнаты. Из-за разбитых окон по дому гуляли сквозняки, и Джинни поежившись, прошла к лестнице. Какое-то смутное ощущение в груди потянуло ее на второй этаж в крайнюю комнату. Войдя в нее Джинни огляделась. Большая двуспальная кровать с сотлевшим от времени бельем, ссохшийся комод, треснутое зеркало, в котором она видела свое призрачное отражение. Она прошла к зеркалу и прикрыла глаза. Возле зеркала лежит небольшое серебряное украшение, в виде змеи с глазами из крошечных изумрудов. И словно кто-то прикасается к вискам – портал. Том улыбается, Том думает о ней. Его рука тянется к украшению, и он тут же исчезает, оставляя после себя лишь смутное свечение, которое, впрочем, тут же развевается порывом осеннего ветра, проникающего в комнату через выбитое стекло. Джинни вздрогнула и распахнула глаза. Присутствие Тома в этом доме она почувствовала еще раньше, а теперь же она смогла увидеть, как он был в этой комнате несколько дней назад. Когда она спустилась в комнату, Малфой уже спал. Она тоже легка и накрылась одеялом с головой. Ночью температура опустилась ниже нуля, и Джинни проснулась в своей кровати от стука собственных зубов. Из всех щелей тянуло холодом, огонь потух, крысы в подвале истошно визжали, схлестнувшись друг с другом в схватке. Она попробовало было наложить согревающие и оглушающие чары, но она была так напугана и устала, что заклинания не выходили. Тогда она накинула поверх одеяла куртку, но это мало помогло, руки и ноги совсем окоченели. – Иди сюда, – проговорил Малфой. Должно быть, ее возня разбудила его. – Не дождешься, – отозвалась Джинни. – Моя волшебная палочка тоже меня не слушается, что-то не так с этим домом. Иди сюда, если не хочешь замерзнуть насмерть. – Отвали, Малфой, – буркнула Джинни. Однако через пятнадцать минут, проведенных в жалких попытках унять дрожь, она поднялась, и подошла к Малфою. Это было неправильно, но она продрогла до самых костей, и если Драко Малфой мог согреть ее, ей было наплевать на то, что она проведет вторую ночь подряд в его постели. Он откинул одеяло, приглашая ее, и Джинни послушно легла, тут же отворачиваясь от него и скатываясь на самый край кровати. Она долгое время лежала без единого сна в глазу, слушая завывания ветра, верещание крыс и стук собственного сердца, спиной чувствуя, как позади нее неподвижно застыл Малфой. А потом он повернулся к ней. Пододвинулся ближе. Накрыл ее своей рукой. Джинни лежала, не шелохнувшись, и он придвинулся теснее, грудью прижимаясь к ее спине. Его рука накрыла ее живот, и дыхание вдруг перешибло, сердцебиение участилось, и вопреки всем законам вселенной Джинни почувствовала, как потеплело внизу живота. Она постаралась не ерзать, чтобы Малфой не догадался, что она не спит, но сердце так грохотало в ее груди, что он непременно слышал его. Ей необходимо было бы вернуться в свою постель, или наорать на него, но она этого не делала. На самом деле она едва сдерживалась от того, чтобы не развернуться к нему… «Это Малфой», твердила себе Джинни, борясь с искушением, «это Малфой. Гнусный лицемер, слизеринский ублюдок. Он убил Невилла. Убил Невилла. Убил…» И когда Малфой невесомо коснулся губами ее затылка, Джинни захотелось заплакать. Но вместо этого, она закрыла глаза и, наконец, отодвинулась.