Губами, пересохшими от жажды

Во вторник последним уроком стояла история магии. Гарри сидел рядом с Роном на последней парте и, подперев голову рукой, равнодушно наблюдал за профессором Биннсом, думая о том, что никогда его жизнь не будет спокойной и безмятежной. Повсюду были напиханы подводные камни, и он, должно быть, наткнется на них на все, прежде чем разобьет себе голову об особо крупный и неожиданный. – …алхимия стремилась отыскать философский камень, или эликсир жизни, вещество, способное превращать свинец в золото и даровать бессмертие. Боясь, что открытия попадут в недостойные руки и будут употреблены во зло, алхимики прятали свои секреты, используя для записей тайные символы, – издалека доносился до него голос профессора Биннса. Словно в тумане Гарри водил пером по пергаменту, совершенно не задумываясь над тем, что пишет. До его сознания долетали лишь обрывочные фразы: «…используя для записей тайные символы…» Капля соскользнула с пера, оставляя после себя на пергаменте безобразное чернильное пятно. Гарри устало прикрыл глаза и увидел как чернильные ручьи, потоки, заливали пол, его руки, руки Джинни, Сортировочную шляпу, текли под ноги Реддлу. Он вдруг вздрогнул, распахнул глаза и вдруг понял, что потребовалось Джинни от Малфоя. От неожиданного озарения на лбу выступила холодная испарина, сердце яростно забилось о грудную клетку, и он почувствовал, как пот градом течет по лицу. Он сам направил ее к нему! Сам! Я отдал дневник Люциусу Малфою. Отдал Малфою. Дневник. Ей зачем-то потребовался старый, потрепанный, никому не нужный дневник Волдеморта… Тома Реддла. Зачем, он же едва не оборвал ее жизнь? Зачем он ей потребовался? Память услужливо подкинуло еще одно воспоминание пятилетней давности. Он в тайной комнате, Джинни лежит возле его ног – бледная, маленькая, вся в чернильных пятнах. Напротив стоит Том Реддл и, небрежно крутя в руках палочку Гарри, насмешливо смотрит на него. И он говорит, бесконечно много говорит. Двенадцатилетний Гарри напуган, он не вслушивается в его слова, не улавливая их смысл. Но сейчас, сейчас он неожиданно вспоминает то, на что не обратил внимания пять лет назад. – Но я был терпелив. Я отвечал, я проявлял сочувствие, я был добр. И Джинни полюбила меня… Полюбила… А что если он говорил всерьез и Джинни действительно полюбила его? А что если… она до сих пор любит его?!.. Гарри едва не упал со стула. Действительно, это же много объясняет. Как он раньше не додумался до этого? Как он мог не заметить, что после того случая Джинни заметно отдалилась ото всех, как она подолгу всматривалась в зеркала, как украдкой писала в дневнике, когда думала, что никто не видит, как пугливо смотрела на руки, перепачканные чернилами. Все это напоминало ей Тома. Она его не забыла, как считали они с Роном и Гермионой. Напротив, она и не собиралась его забывать. Все эти годы она хотела лишь одного – вернуть его. Вернуть… Во рту пересохло. Медленно, очень медленно Гарри оглядел класс, стараясь держать себя в руках, стараясь не выплеснуть шторм эмоций бушевавших в его душе. Здесь было все: страх, недоверие, злость, удивление, непонимания и ужас, животный, неуправляемый ужас, сковавший все его тело. Класс практически не шевелился, погрузившись в дрему, лишь пара человек, в том числе и Гермиона, без устали строчили на пергаментах, и никто не подозревал, какая гамма чувств разрывает Гарри. Ему хотелось вскочить с места и бежать, бежать куда угодно, найти Джинни, с силой встряхнуть ее и проорать, чтоб выкинула этот бред из головы, что это же чистой воды предательство. Предательство по отношению к нему, к Рону, к родителям, ко всему ордену Феникса. Она не могла на это пойти. Просто не могла. А что если он сделал неверные выводы и почем зря клянет бедняжку Джинни? Был только один способ это проверить. Прочитать ее дневник. Разумеется, это было низко, гадко, нечестно, но иного выхода не оставалось. Он должен был знать всю правду, что бы помочь ей. – Слухи о возможностях обладателей Философского Камня, которые подогревались сообщениями об успешных опытах, увеличивали славу алхимиков, и за ними по всей Европе началась настоящая охота. Кто откажется от услуг чародея, изготавливающего золото? – продолжал бубнить Биннс. До конца урока он просидел как на иголках и едва прозвенел звонок, как Гарри одним из первых выскочил в коридор. – Мне в голову пришла одна мысль, – выговорил он, едва рядом оказали Рон и Гермиона. – Это очень хреновая мысль, – честно предупредил он их. – Говори, – тотчас отозвался Рон. – Я вам этого не рассказывал, – начал Гарри, когда они направились в сторону башни, – но когда Джинни пришла к нам на травологию, она хотела поговорить вовсе не о квиддиче. – Я так и знал, – торжествующе вставил Рон. И Гарри не хотелось продолжать, портить Рону настроение. Но выбора у него не оставалось. – Джинни ведет дневник. Недавно я увидел его, и сожри меня соплохвост, если мне только показалось что этот дневник один в один с дневником Реддла. Только целый. Джинни должно быть поняла, что я узнал, на что он похож, и когда она пришла поговорить со мной, то сказала, что волнуется, что ее дневник мог оказаться дневником Реддла. Когда я ее успокоил, она ненавязчиво поинтересовалась, куда пропал дневник с тайной комнаты, и я признался что отдал его Люциусу Малфою. – При чем тут дневник Реддла? – нахмурился Рон, а Гермиона ахнула. – Так вот что связывало Джинни с Малфоем, вот что ей понадобилось от него той ночью! Но зачем он ей? – Я сначала тоже не понял, но потом вспомнил, как тогда Реддл из дневника сказал, что Джинни любит его.

***

Панси прошла в мужскую спальню шестикурсников. Трой лениво обернулся к ней, сидя за письменным столом. – Паркинсон, какими судьбами? Панси прошла мимо него к постели Харпера, где тот читал учебник по зельеварению. – Харпер, играешь завтра на матче за Малфоя. – Завтра игра? – изумился он, откладывая книгу в сторону. – Лонгботтома закопали только вчера и тут же проводят матч? – Да, – подтвердила Панси. – Так Поттер захотел. – И Дамблдор конечно не смог ему отказать, – проворчал Трой. – Кто может отказать Гарри Поттеру? – невесело усмехнулась Панси и покинула помещение.

***

В гостиной они продолжили эту тему. – И ты думаешь, она его все еще продолжает его любить, не смотря на то, что он с ней сделал в Тайной комнате, не смотря на то, что прошло больше пяти лет? – протянула Гермиона. «– У тебя свидание? – Типа того». О, Мерлин, неужели это правда? – Не знаю, может быть, – пожал плечами Гарри. – Возможно, и может, – Гермиона прикусила губу и соображала. Процесс шел туго, чего раньше с ней никогда не случалось. – Но при чем тут Невилл? – Не знаю, – вновь повторил Гарри и тяжело вздохнул. – Сначала нужно выяснить прав ли ты, – Рон посмотрел на Гарри, а потом переместил взгляд на Гермиону. – Думаю, что нам все же стоит прочесть ее дневник. – Но Рон! – возмутилась было Гермиона, но он прервал ее: – Это для ее же блага, нам нужна правда, чтобы помочь ей. – Хорошо, я принесу, – обреченно вздохнула Гермиона, прекрасно осознавая то, что они правы и что это действительно только для блага Джинни. Поднявшись с места, она бросила на мальчиков осуждающий взгляд и прошла в спальню. Она не сказала им, что дневник был у нее еще с того самого вечера, как Джинни, довольная и истерично-счастливая, сорвалась и убежала. На встречу с Малфоем. Тогда ночью, гонимая страшным предчувствием, она спустилась в гостиную и собрала все вещи Джинни, оставив их у себя. Ей не потребовалось много времени на то чтобы взять дневник и спуститься вниз. Выложив его на стол перед друзьями, она осталась неподвижно стоять, переводя взгляд с одного на другого. – Слизеринский цвет, не к добру, – покачал головой Рон, но к дневнику, однако не притронулся. Да и Гарри тоже. – Кто будет читать? – спросила Гермиона, уже заранее зная ответ. – Ты! – в один голос воскликнули мальчики. – Но почему я? – хоть она и догадывалась об этом, но участь прочесть чужой дневник ужасала Гермиону. – Я не могу. Это непорядочно. – Потому, что ты девочка, – пояснил Гарри. – И из всех нас троих она бы доверила это тебе, – присоединился к нему Рон, – и к тому же ты так любишь читать, – нежно добавил он. – Сомнительные доводы, – покачала головой Гермиона, но все же села между ними и раскрыла тетрадь. Выбранная ею наугад страница датировалась двадцатым сентябрем. Месяц назад. Она уставилась на дату, не решаясь скользнуть взглядом ниже на сам текст. Не только порядочность останавливала ее, но и то, что она могла узнать. Не зная всей правды, так легко было утешать себя тем, что во все это Джинни втянул Малфой. Она боялась разуверовать в то, что это могло оказать не так. – Ну что там? – нетерпеливо ткнул ее локтем Рон. Она ничего не ответила, и, вздохнув, пробежала глазами по тексту, читая через строчку. «И снова тот же сон. Ты стоишь на песочном берегу, и смотришь на меня. Под твоим пристальным взглядом я чувствую себя нагой. А ты все талдычишь про дневник; каждую ночь ты велишь мне найти дневник, вернуть тебя. Я так устала, Том. Ты измучил меня…» Гермиона перелистнула несколько страниц. На конец октября. «В последнее время кругом один ты. Даже моя Амортенция пахнет тобой. И меня до сих пор преследует запах чернил. Мне кажется, он впитался в кожу и мне не смыть его больше, как я за все эти годы не смогла смыть тебя из своей памяти». «Я вняла твоим мольбам. Гарри рассказал, что он отдал дневник Люциусу Малфою… ты так близок моему сердцу, что наплевав на гордость, я пошла просить помощи у Драко Малфоя…» Гермиона открыла самую последнюю запись. Взгляд сам выхватил единственную строчку: «Сегодня ночью дневник будет у меня. Малфой принесет его на Астрономическую башню. Ликуй, Том, и дай мне покой….» О нет, нет, нет. Гермиона захлопнула тетрадь и подняла испуганные глаза на мальчишек, изнемогающих от нетерпения. – Ну что там? Гарри оказался прав? – Она никогда его не забывала. – Гермиона рывком поднялась на ноги. – Я скоро вернусь, – бросила она и поспешила в библиотеку.

***

На следующий день Джинни старалась избегать его; она бесцельно бродила по дому тихая и равнодушная ко всему, и Драко сидел на кровати в одиночестве, прикрыв глаза. Где-то в нескольких милях отсюда находилась лачуга Мраксов, в которой их ждал портал, чтобы доставить в Албанию в заброшенный замок, где Волдеморт залег на дно, выжидая своего звездного часа. Когда они окажутся там, Джинни всецело будет принадлежать Тому, так же как и он сам, когда черная метка обезобразит его светлую кожу. Хотя он был привязан к нему и без метки – отцом и липким страхом. И не было обратной дороги, он слишком далеко зашел, чтобы отречься от своего предназначения. И если бы он не убил Лонгботтома, у него был бы призрачный шанс свернуть с этого пути. Но Драко собственноручно сжег все мосты, ведущие к спасению. Ему некуда было больше деться. Только вперед – к Волдеморту и отцу. Ведя за собой Джинни. Драко поежился, словно от холода. Он поднялся на ноги и прошел к камину, где еще недавно стояла она, напряженная и молчаливая. Он даже он мог ощущать ее все еще не выветрившееся тепло, но, скорее всего, оно просто шло от огня. Он неистово танцевал на поленьях, облизывая прутья решетки. Джинни. Так звонко, так ласково, так нежно. Ее имя. Все, что он имел – ее имя. – Джинни. ДжинниДжинниДжинни… – прошептал Драко. В тот же миг она вступила в комнату, словно бы услышав, и Драко почувствовал, как его обдало ужасом и ее запахом. Когда он обнял ее ночью, он знал, что она не спала. Джинни тряслась от холода, и когда она отодвинулась, Драко затрясло тоже. – Хочешь есть? Ужин на столе, если еда тебя все еще интересует. – Да-да, конечно, – он толком не расслышал, что она говорила. Он мог лишь видеть, как шевелятся ее губы, которыми она целовала его другой ночью – не этой. Этой ночью она, не смотря на близость, была очень далека. На целый дюйм от него. Джинни выскользнула из комнаты, и он пошел следом. – Не знал, что ты умеешь готовить, – вымолвил он, садясь за стол, пытаясь вывести ее хоть на какие-либо эмоции. – Хотя наверно твоей мамаше было трудно одной прокормить такую ораву иждивенцев, вот ты и сгодилась. Но Джинни лишь беспристрастно взглянула на него и произнесла: – Жри молча, Малфой. Где твое аристократичное воспитание? Сама она не притронулась к их ужину, состоящему преимущественно из молочного супа, вафель и шоколадных котелков. У Флинта были какие-то причудливые представление о еде. Джинни потянулась к кружке с чаем, обхватила ее ладонями и поднесла к губам. И Малфой замер с недонесенной до рта ложкой, мечтая оказаться на месте этой долбаной кружки. Он уже представил, как срывается к ней, как сильно трясет ее за плечи, пытаясь вытряхнуть весь бред о Томе из ее головы, как целует, как его руки везде, как одежда на пол. Но вместо этого он, наконец, сумел донести эту чертову ложку, что выдавала его с головой. Когда с едой было покончено, он все еще продолжал пожирать Джинни глазами, мысленно раздевать ее, трогать везде…Руки везде… руки… Его руки на ее теле… – Ну, говори, – потребовала Джинни. Разумеется, она не могла не заметить его взгляд, не сходящий с нее. – Что говорить? – он сделал вид, будто не понял о чем она. – Это ты должен мне сказать, – ответила она, не сводя с него ореховых глаз. Он смотрел в них и терял контроль, над телом, над разумом, над языком. – Я очень хочу… – пробормотал он, медленно поднимаясь на ноги. – Мне надо… – и все… казалось, все тормоза сорвало, запреты все слетели, он больше не мог контролировать это, не мог контролировать себя. Мерещилось, если он сейчас же не прильнет к ее губам, он задохнется. Воздуха и так уже не хватало. Он был какой-то спертый, тугой, он забивался в ноздри, и в нем чувствовался мощный поток черной магии, невесть откуда взявшийся здесь. Этот проклятый дом пытался остановить его. – Чего ты хочешь? – недоуменно протянула Джинни. Она тоже поднялась на ноги и теперь отступала от него. Совсем как раньше, словно бы ничего не поменялось между ними. Ночью она отстранилась. Отстранилась. Но ведь всего на дюйм. Она по-прежнему была рядом. – Руки… – только и смог вымолвить он, оказавшись возле нее. Джинни, нахмурившись, подняла на него лицо и он, обхватив его руками, поцеловал ее. И она не оттолкнула его, не влепила ему очередную пощечину. Она не отстранилась. Ее руки метнулись к нему на плечи, и она тесно прижалась к нему, и не было больше этого несчастного дюйма. Эмоции и чувства переполняли Драко, пелена застилала ему глаза и еще никогда в жизни он не чувствовал такого желания. Казалось еще чуть-чуть и штаны на нем разорвутся, не выдержав такого напряжения. Он целовал ее беспорядочно и хаотично: губы, глаза, щеки, нос, снова губы. Его руки сбивчиво шарились по ее телу и он молился про себя, чтоб это никогда не заканчивалось. Чтоб продолжалось вечно…Ее руки…Ее губы… Она сама… Вся такая красивая-близкая… Тарелки и кружки с грохотом посыпались на пол, разбиваясь о бетонный пол, а его самого внезапно что-то отбросило к противоположной стене, вышибая из него дух. Он налетел на буфет и вся посуда, разбиваясь, посыпалась на его голову. – Том, – услышал он испуганный шепот Джинни, – это не то, что ты подумал… Драко с трудом поднялся на ноги и увидел, как Реддл подошел к Джинни и рывком притянул ее к себе. Возле них, чуть склонив голову набок, стояла Беллатрикс, глядя на Драко с тонкой улыбочкой. – Да и что же это было? – прошипел Том в лицо Джинни. Он был так близко, так близко к ней, эта их близость застилала Драко глаза. – Что ты здесь делаешь? – рявкнул он. – Это что ты здесь делаешь, ублюдок? – Том был в бешенстве, Том был в ярости. Он отпихнул не сопротивляющуюся Джинни к Белле. – Забирай девчонку и трансгрессируй, – приказал он ей. – Малфой не справился со своим заданием, – мрачно, но с какой-то торжественностью заключил Том. Лестрейндж вцепилась Джинни в плечо, и Драко видел, как она болезненно поморщилась, не сводя широко распахнутых глаз с Тома. Он выхватил волшебную палочку из кармана, толком не соображая, что предпринять, но понимая, что был бессилен против них двоих. И когда Беллатрикс исчезла вместе со своей пленницей, а с губ Реддла сорвалось «Круцио» , Драко вовремя сумел собраться с мыслями и трансгрессировать.

***

Едва они оказались в длинном темном коридоре, освещаемым одиноким факелом, как Беллатрикс грубо втолкнула ее в ближайшую комнату. Джинни не удержалась на ногах и упала, однако, в тот же миг, вскакивая на ноги и бросаясь к двери. Она столкнулась с ней, едва не сломав запястья, но было уже слишком поздно – ее заперли. – Выпусти меня! Открой дверь! – выкрикнула она, раздосадованная и испуганная. Джинни пинала, стучала и орала до тех пор, пока не поняла, что никто не собирается выпускать ее, что вряд ли кто-либо вообще ее слышит. Отойдя от двери, она огляделась. Она находилась в небольшой, светлой комнате. Большую часть ее занимала кровать с балдахином, у стены напротив окна стоял мощный дубовый шкаф, рядом с ним такой же массивный стол. Тяжелые бежевые портьеры были задернуты. Комната казалась довольно-таки милой, и даже уютной, если бы не застоявшийся затхлый запах и толстый слой пыли, покрывающий мебель. Джинни подошла к окну и, раздвинув шторы, выглянула наружу. Перед ее взором предстали стволы деревьев с остатками рыжих листьев, осенняя пожухлая трава и высокое каменное ограждение, увитое золотистым плющом. На ночном небе виднелись еле заметные крапинки звезд. Девушка тяжело вздохнула: итак, она понятия не имеет, где находится и ее здесь заперла один из самых опасных Пожирателей смерти. По приказу Тома Реддла. Тома, которого она так ждала; Тома, которым она грезила на протяжении пяти долгих лет; Тома, которого она так любила. Тома, который был так мил, добр с ней, который был так внимателен к ней. Тома, который едва не погубил ее. Ее мечта. Ее боль. Ее любовь. И ее погибель. Ей одиннадцать. Она сидит на коленях в Тайной комнате, перед ней стоит высокий темноволосый юноша, только что вышедший из дневника. Его очертания эфемерно размыты, она смотрит на него, словно через гущу воды. Джинни напугана, она не понимает, что происходит и где она находится. Ее словно вырвали из глубины сновидений, безжалостно бросив на поверхность реальности. Она испугано хлопает ресницами. – Моя маленькая послушная девочка, – улыбается юноша, беря ее за, отчего-то перепачканные в красной краске, ладони и помогает встать, осторожно потянув на себя. Его руки на ощупь, словно старый пыльный пергамент. – Том, это ты? – шепчет она со странной смесью восхищения и испуга. Он кивает и улыбается, и его улыбка согревает ее в этом холодном мрачном подземелье. – Когда ты станешь человеком? – спрашивает она. Ей больно смотреть на него – он словно весь расплывается. – Когда ты умрешь… – ласково шепчет он. И она падает. Джинни, вздрогнув, замотала головой, отгоняя от себя воспоминания. На этот раз она не умерла, а он был реален. Он состоял из плоти и крови. Как такое возможно? В тот раз она не умерла, и Том так и не стал человеком, исчезнув, как только Гарри уничтожил дневник. И в этот раз она не умерла, но на этот раз Том действительно – был. Гарри не должен был ее тогда спасать, она ведь не нуждалась в этом. Она хотела, чтобы Том тоже жил. А что, если она ошибается? Что если он обманул ее тогда? Что если он и не собирался возвращать ее к жизни после того, как вернется к ней сам? Джинни устало прикрыла глаза и увидела, как на внутренней стороне век появились острые буквы. Неровные, они прыгают, выдавая охватившее ее возбуждение. «Ты же хочешь, чтоб я был рядом, Джинни?» «Да. Ты мой самый лучший друг, Том. И я хочу, чтоб мы были вместе». «Это можно устроить…». «Правда?» «Разве я тебя когда-нибудь обманывал, моя маленькая отважная гриффиндорка?». «Нет». «И не обману. Просто доверься мне, и мы будем вместе. Навсегда… Доверься мне». И она верила ему. Верила ему больше, чем кому бы то ни было. Верила ему больше чем самой себе. Очнувшись тогда в комнате в компании окровавленного Гарри и мертвого василиска, она с ужасом поняла, что Том обманул ее, что он исчез. А вместе с ним исчезла частичка ее души. И ей мерещилось, что вместо мокрого обугленного дневника на полу она видит пронзенное насквозь тело Реддла. Тогда ей казалось, что она потеряла его. Навсегда. А теперь он вернулся. И принес с собой ее больше вопросов и загадок, чем унес тогда. Джинни присела на краешек кровати и, смежив веки, вздохнула. Том знал, где ее искать – сначала в доме Флинта, потом в заброшенном особняке Реддлов, куда ее приводил Малфой. Малфой в свою очередь знал, что она хочет его возвращения, знал, как его вернуть и знал, что он непременно придет за ней. Я знаю, что делать, и я это делаю. И ровно в этот момент пелена спала с ее глаз, и до нее дошло, что в этой истории не было ни одного совпадения. Это все было до деталей, до мелочей кем-то спланировано. Малфой прекрасно знал, что она придет к нему за дневником. Он так спокойно, так равнодушно с ней говорил тогда на поле, ни капли удивления, ни капли презрения, для него это было не удивительно, потому что он знал заранее, что ей нужно. Он знал, что она придет к нему. Он ждал этого, он знал заклинание, чтоб оживить давно мертвый дневник, знал, что нужно принести ему жертву, он знал, что придет Невилл, который и будет этой самой жертвой. Но для чего ему это понадобилось? Откуда он вообще мог знать про Тома, про ее чувства к нему? Ведь в тот момент, когда случилась вся эта история с Тайной комнатой, ему было двенадцать, и ему, в отличие от нее, не надо было проносить эту память сквозь года. Так – зачем? И ответ на этот вопрос запер ее в этой комнате. Беллатрикс Лестрейндж, верная приспешница Того-Кого-Нельзя-Называть. Неужели?.. Джинни прикрыла лицо руками, она чувствовала себя грязной, опустошенной и использованной. Она слышала, как открылась дверь в комнату, как кто-то вошел в нее, и затем почувствовала, как прогнулась кровать под чьим-то весом. – Смотри на меня, Джинни Уизли. Она оторвала руки от лица, смиренно положила руки на колени и спросила, не отрывая от них взгляда: – Кто ты? – Ты уже забыла меня? – Том положил свою ладонь на ее руку. Она была до странного теплой и сухой. У него никогда не было таких живых рук. – Нет, – Джинни вырвала свою ладонь. – Я имею в виду, кто ты – человек, воспоминание, призрак? – Неужели для тебя есть разница? Помнится, ты любила меня, когда я был всего лишь жалкими словами в тетради, – от его внимания не ускользнуло, как поспешно она убрала руку. Том посмотрел на нее, подняв брови, а потом улыбка вновь коснулась его губ. – Я хочу знать, как тебе удалось вернуться, – упрямо мотнула головой Джинни, стараясь не поддаваться его обаянию, его улыбке, его такому ощутимому присутствию, – расскажи. – Джинни, Джинни, Джинни, – его голос словно гладил ее по голове, обволакивая спокойствием, как будто брал ее в надежные объятия. – Неужели ты мне не рада? Наконец она осмелилась внимательно посмотреть на него. Том, закинув ногу на ногу, вальяжно развалился на кровати. На нем были черные брюки и тонкий серый свитер, а не школьная мантия, которую он всегда носил в ее воображении и при их единственной встрече. В этой одежде, он казался ей незнакомцем, чужаком, случайно забредшим в ее дом. Его волосы были немного короче, чем она помнила, и слегка вились, он был бледен и смотрел на нее, чуть прищурив свои темно-синие глаза. Не смотря на то, что она знала, какой он насквозь прогнивший человек, не имеющий ничего святого, знала, кем он стал, ее тянуло к нему по-прежнему. А может даже еще больше. – Рада, – прошептала она. – Смелее, Джинни, я не кусаюсь, – Том сел прямо и протянул ей руку. Помедлив, она приняла ее. Бессмысленно было сопротивляться своей сбывшейся мечте, она так долго к этому шла, так долго грезила этим моментом, так много отдала, чтобы оказаться здесь. И вот когда он сидит прямо перед ней, такой близкий и такой чужой одновременно, она чего-то испугалась. – Ты такая холодная, моя отважная гриффиндорка, – его шепот проникал в самую душу, окутывал сознание мягким теплом. – Где тот огонь и та страсть, что ты дарила младшему Малфою? Джинни почувствовала, как горячая краска заливает ее щеки. Она по-прежнему молчала, не сводя с него глаз. Да и что она могла сказать? Что сожалеет, что сама не знает, что на нее нашло, что ее предательское тело само откликнулось на его посыл, а она этого не хотела? Было что-то ненастоящее в Томе, даже жутковатое. Он весь словно только что сошел со страниц «Ведьмополитена», весь такой безупречный, четко очерченный. Его волосы были в идеальном порядке, ни один волосок не выбивался из прически. Его губы словно только что были обрисованы твердым ярко-малиновым карандашом. Светлая кожа была без малейших изъянов, ни одного красного пятнышка, Джинни даже ни одной родинки не заметила. В нем царила абсолютная симметрия, которая резко бросалась в глаза. Он казался нарисованным, иллюзорным, ненатуральным. И лишь глаза выбивались из его образа. Они были пугающе живыми, они проникали в самую глубь. Джинни под его тяжелым взглядом почувствовала себя обнаженной и такой же открытой, как не зашторенное окно. Он мог видеть, что творится у нее в душе, мог знать, о чем она думает. – Помнится раньше, тебя не надо было дважды просить отвечать на один и тот же вопрос. Слова сами рекой текли из тебя. Что, с годами утратила свое красноречие? – Том усмехнулся, а после невесомо коснулся ее щеки, заправил за ухо прядь волос. Джинни прикрыла глаза, с каждой минутой было все труднее и труднее сопротивляться его очарованию. Голова шла кругом. Том молчал, гладя ее волосы, и она ощутила, как он наклонился ближе, и шумно вздохнул. Джинни раскрыла глаза. У нее возникло странное ощущение, что она выпорхнула из своего тела и теперь наблюдала за ним и собой откуда-то сверху. Они оба казалось, застыли, она совсем не чувствовала его руку на голове, его дыхание на своей ключице, как ее обволокло вязким теплом. А затем Том выпрямился, и улыбка исчезла с его лица, оно стало жестким и угрюмым. Глаза яростно сверкнули, и видение померкло. – Что между вами? – прошипел он. Если б она не поняла его слов, то подумала бы, что он говорил на змеином языке. – Ничего, – выдохнула она. И отчасти это было правдой. Она отдала ему долг и только. Ей хотелось, чтобы это было правдой. – Ничего, – Том злобно хмыкнул. – Я видел это ничего. Драко не глупец, он воспользовался тем, что находится в непосредственной близости с такой красивой девушкой. Он все еще мальчишка, я понимаю его, но он все же будет наказан за непослушание. В ком я действительно разочарован, Джинни, так это в тебе. Я думал, ты дождешься меня. – Дождусь тебя? Откуда же я могла знать, что ты вернешься? – Ты должна была верить. Вера должна жить в тебе всегда, Джинни, и должна быть – непоколебима. – Не знала, что ты верующий, – протянула она. Ситуация была абсурдной донельзя. Джинни захлопала глазами: это что – очередной сон? Том хмыкнул. – Вера в себя, всегда лишь вера в себя. Лишь в этом случае я верующий, и ты должна быть такой же. Ты должна была верить в меня, Джинни, – он встал и прошел к окну. – Зачем ты вернулся, Том? – она видела, как ощутимо напряглись его плечи, но он не обернулся к ней и ничего не ответил. Джинни разрывалась между желанием прижаться к его спине, и никогда больше не отпускать, и стремлением выскочить из этой комнаты и побежать куда глаза глядят. Он явился к ней в обществе Беллатрикс Лестрейндж, и у Джинни не было сомнений в том, что к его возращению причастен Темный Лорд. Но, не смотря на весь ужас, что сковывал ее от этой мысли, она осталась сидеть, словно приколоченная, на кровати. Том не смотрел на нее. Он по-прежнему стоял у окна, скучающим взглядом изучая безрадостный пейзаж за стеклом. – Ты видела меня, видела, какой я стал. Тогда два года назад в министерстве, – неожиданно произнес он, поворачиваясь к ней. – Видела, во что превратили меня многочисленные заклинания, что я использовал на себе. Видела? – злоба вновь наполнила его собой, губы презрительно скривились. – Видела. – И как я тебе? – но ему и не нужен был ее ответ, так как он сазу продолжил. – Я всегда хотел, чтобы меня боялись, хотел внушать страх в сердца людей, вызывать в них животный ужас. Но не посредством своей внешности, а своей силой, своей мощью. Как я могу спокойно оставаться в том теле, если помню, каким я был раньше. Я хочу, чтобы мной восхищались, – его глаза алчно засверкали. – Тщеславие – смертный грех, – прошептала Джинни. Она медленно поднялась с кровати и отступила на несколько шагов назад, поближе к двери. Том пугал ее, он словно безумный медленно наступал. Это уже было, она совсем недавно так же отступала от Малфоя. Он негодующе фыркнул: – Я хочу быть лучшим, лучшим во всем. Хочу быть великим! Всемогущим! Что б все преклонялись передо мной, восхищались, – повторил он. Его голос, став громче, эхом разносился по комнате, он улыбался – криво, алчно, свирепо. На мгновение ей показалось, что зрачки у него стали вертикальными, как у змеи, опасной, смертоносной змеи. – Посмотри на меня. Шестнадцатилетним я нравлюсь тебе больше, верно? – Да, – прошептала Джинни. – Это все ради тебя, - неожиданно его улыбка расползлась еще шире и перемена, произведшая в нем, напугала ее сильнее, чем его слова. Он вновь стал прежним Томом, который снился ей годами – красивый, обаятельный, очаровательный. – Меня? – Ну конечно, – простодушно ответил он. – Ты бы некомфортно чувствовала себя рядом со мной в моем нынешнем обличье. Мне не нужно, что б ты меня боялась, мне нужно, что б ты нуждалась во мне, хотела меня. – Но зачем тебе это? Том прищурился. – Каждому королю нужна своя королева. – А если я не хочу быть твоей королевой? Все с самого начало пошло не так, как она думала. Джинни просто хотела быть рядом с Томом, просто хотела вернуть старого друга из детства, не вступая с ним во тьму. А все пошло наперекосяк. Смерть Невилла, ее предательство по отношению к семье, ее неожиданный переход на Темную сторону – все это лишнее, все ненужное, шелуха. Расплата за сбывшееся желание. – Ты уже моя королева, Джинни, – он взял ее ладони в свои и легонько сжал их. – Ты – моя прародительница, мое спасение, моя первая и единственная. Ты – моя душа. У Джинни защипало в глазах. Она опустила их, не желая, чтоб он заметил ее слезы, Том не принимал слабости. Ей приходилось прилагать массу усилий, чтоб устоять на ватных ногах. В голове кружились лица ее мамы, папы, братьев, Гарри, Гермионы, Лиззи, школьных учителей. Но его близость затмевала их всех, и это приводило ее в полное смятение. Она не может предать всех. – Я не могу, Том. – Ты хочешь уйти? Так иди, иди, я не буду стоять у тебя на пути, – его плечи поникли, он выглядел уставшим и отчего-то сонным. – Только примут ли тебя обратно? Будешь ли ты нужна им так же, как нужна мне? Ты – моя, Джинни, а я – твой. Я – тот в ком ты нуждаешься. И он был прав. Долгих пять лет, она стремилась к нему, грезила о нем, жила мечтами о нем. Она не могла перечеркнуть свою любовь, какой бы катастрофой та не являлась. Она не смогла выжечь в себе это за пять лет, и тем более бы не смогла сделать это сейчас, когда он был так близок, и когда он говорил все эти вещи. – Ты должна сделать свой выбор, Джинни. Казалось, ее душа разорвана в клочья и вряд ли она когда-нибудь сможет собрать эти жалкие кусочки и собрать воедино. Внутри у нее все рвало и рыдало, просило одуматься, не подчиняться, не идти слепо на поводу своих чувств. Ее будто раскололи надвое, она ощущала физическую боль оттого, что не может выбрать между ним и семьей. Все ураганы мира, все цунами, все землетрясения вмиг обрушились на нее, погребая под собой. Ей захотелось умереть тут же на месте, лишь бы не делать этот мучительный выбор. Хотелось вырвать сердце и растоптать его, хотя вряд ли от него еще что-нибудь осталось. Она задыхалась от своей любви, терялась в ней, путалась. Том положил руки ей на плечи и мягко подтолкнул к стене. Его пальцы коснулись ее груди, невесомо пробежались по мягкой шерсти свитера, взяв за подбородок, он поднял ее лицо и заглянул в глаза. Его взгляд гипнотизировал, кружил голову, было тяжело сопротивляться его чарам. Джинни почувствовала, как дрожат ее ноги, как сердце трепещет под грудной клеткой, как горит кожа под его ладонями. Как прорвавшийся абсцесс заполоняет гноем кровь, так и Том заполнил ее собой. Без остатка. Образы ее семьи и друзей замелькали где-то далеко-далеко, до тех пор, пока полностью не растворились в синеве его глаз. За ним одним, к нему одному – в пропасть, во тьму, в Ад. Она, потянувшись на цыпочках, обняла его и прошептала: – Я хочу быть с тобой.

***

В гостиной Гриффиндора стоял нестройный гул. Горячий шепот, заливистый смех, усталые вздохи. Шуршание фантиков от «Шоколадных лягушек», скрип перьев, звук отодвигаемых стульев, топот множества ног. Ничего не менялось из года в год. Комната жила своей неспешной жизнью и все ей было чуждо: страх, горе, радость, счастье, смерть. Смерть ничего не значила ни для потертых кресел, ни для закопченного камина, ни для каменных стен. Они были, есть и будут. Для Гарри же смерть стала чуть ли не спутницей жизни, она преследовала его, поглощала один за другим тех, кто ему дорог, кого он любил. – Хочешь поговорить? – спросил он. В книжном шкафу, временно помещенный в просторный аквариум, глухо квакал Тревор. Гарри казалось, что он словно раскаленной сковородой бьет его по затылку: «Помни о Невилле… Помни о Невилле…!» Рон оторвал взгляд от пергамента и поднял на него свои воспаленные, покрасневшие, до странного сухие глаза. От непосредственной близости камина в его зрачках плясало пламя, а волосы пылали. Щеки его горячо раскраснелись, и веснушки стали совсем не видны, однако синеватые мешки под глазами проступали отчетливо. Перо чуть заметно дрожало в его длинных цепких пальцах. И Гарри только сейчас осознал насколько тяжело Рону и как он прячет это изнутри, не смея вывалить это на друзей. Джинни нанесла ему слишком сокрушительный удар, и он силился разогнуться под ним. – Давай поговорим, – Рон потянулся в кресле, отодвигая от себя домашнюю работу Гарри, что тот любезно предоставил ему переписать. У Гарри был такой мелкий неясный почерк, разительно отличавшегося от четкого почерка Гермиона, что даже Рону с его отличным зрением приходилось то и дело наклоняться, чтоб разобрать его. – Все будет хорошо, – на самом деле Гарри не знал о чем говорить, что сказать, чтоб утешить его, чтоб глаза радостно заблестели. Сухие, потускневшие глаза у Рона – это нонсенс, абсурд, патология, это пугало больше, чем говорящая жаба. Рон устало улыбнулся: – Ох, если ты про Джинни, то я и не сомневаюсь. Ты уже один раз спас ее от Реддла, – Рон и вправду был удивительно спокоен и уверен в том, что говорил. – Но тогда мы знали, где искать. – Не с самого же начала, – резонно ответил Рон. – Мы и сейчас узнаем, чуть позже, – однако голос его дрогнул. Видимо не так он уж и уверен. – Все будет хорошо, – упрямо мотнул головой Гарри. И захотел размозжить себе голову об стену. Сестру его друга подозревают в убийстве, она где-то скрывается с ненавистным Малфоем, они даже не знают жива ли она, а он тут сидит и мычит, как упертый осел какую-то никому не нужную банальщину. Где же интересно Гермиона, почему она не может утешить Рона? Она наверняка нашла бы необходимые слова, а не сидела б истуканом. – Гарри, я в порядке, - Рон хотел продолжить, но затем раздраженно поведя плечами, зло закончил, – я в гребанном порядке! У Гарри опять чуть не вырвалось это бесполезное «Все будет хорошо», но он сумел вовремя прикусить язык. Он, перебравшись на диван, сел рядом с Роном и ободряюще похлопал его по спине. Однако этот жест не мог выразить все, что чувствовал сейчас Гарри – сочувствие, тревогу, смятение. Тогда он неуклюже потрепал его за плечо. – Будь я девчонкой, я бы обязательно тебя обнял. Но прости, друг, на этом мой лимит прикосновений исчерпан. – Хорошо хоть у кого есть этот лимит, – Рон мрачно усмехнулся. Гарри не понял, что он имел в виду, и не стал заострять на этом внимание. Похоже, Рону еще хуже, чем он думал. Какое-то время сидели молча, наблюдая за тревожными языками пламени. Любые слова в этот момент казались лишними, ненужными. Гарри с Роном дружили уже столько лет, что молчание давным-давно уже не висело мертвым грузом между ними, не казалось неловкой паузой, заминкой. Они уже давно поняли, что в дружбе главное не слова, а поступки, действия и поддержка. Гарри задумался над тем, как же им все-таки вызволить Джинни из беды, обрушившейся на нее, где им ее искать, с чего начинать. Как так вышло, что он пропустил, не обратил внимания на то, что Джинни так и не смогла забыть ни Тайную комнату, ни Тома Реддла. Как он упустил это? Как не смог вовремя заметить? В тот самый момент, когда самобичевание Гарри достигло самого пика, в гостиную ввалилась запыхавшаяся Гермиона. Она споткнулась о порог и чуть не полетела на пол, сумев вовремя восстановить равновесие. Книги посыпались у нее из рук. Гостиная мгновенно затихла и все недоуменно, выжидающе уставились на нее. Рон тут же подскочил, чтоб помочь ей. Девушка пунцово покраснела и неловко улыбнулась ему, нагибаясь за «Жутчайшей из магии. Демонология». – Где ты была? – шепотом спросил он, когда в гостиную вернулся привычный гул. Гермиона, не отвечая, упала в кресло. Рон сел рядом с ней. – Я… поняла… – все еще тяжело дыша, произнесла Гермиона. – Что поняла? – недоуменно спросил Рон. – Ты что бежала от кого-то? – Гарри отметил, что ее лоб усеян крошечными капельками пота. – Нет, вовсе нет, – ответила Гермиона. – Я просто шла очень быстро, торопилась вам рассказать. – Что рассказать? Гермиона приложила палец к губам. – Не здесь, – одними губами произнесла она, кивком головы указав на, странно замершего к ним спиной, Колина Криви. Казалось, он прислушивался к каждому их слову. Гарри с Роном тут же поднялись на ноги, и пошли прочь из гостиной, Гермиона, не выпуская книги из рук, за ними. Найдя тихий безлюдный коридор, Рон тут же взобрался с ногами на подоконник, Гарри встал рядом с ним, и оба выжидающе уставились на Гермиону. – В общем, я поняла зачем они… то есть он, Малфой. Поняла, зачем Малфой убил Невилла. – Зачем? – голос Гарри был глух, он звучал как будто из-под толщи земли. Рон ощутимо напрягся. – В общем вот здесь, – она чуть приподняла книгу, – здесь много написано о некромантии и ее разновидностях. В частности, тот ритуал, который, как я подозреваю, использовал Малфой, – Гермиона закусила губу и нервно заправила выбившуюся прядь за ухо. На ее лице отчетливо проглядывал сковавший ее страх, отражалась невыносимая тоска и темная четкая безнадежность. Глядя на нее, Гарри весь покрылся мурашками и понял, что дело намного серьезнее и страшнее, чем он себе представлял. Хотя казалось, куда уж хуже. – Так зачем был убит Невилл? – от испуга его голос прозвучал слишком грубо. – Я… я не уверена, что права, – Гермиона мямлила, что было вовсе на нее не похоже. Видимо дело совсем дрянь. – Он… он убил Невилла, чтоб вернуть Реддла. Вызволить его из дневника. Казалось, она только что резко вышибла землю из-под его ног, и он упал, оставшись без поддержки. И сверху посыпались камни, палки, пыль – это рухнул фундамент его веры в лучшее, веры в добро. Разрушилась его обитель. – Нет! – воскликнул он, не веря. – Боюсь, что это действительно так, Гарри, – в ее глазах стояли слезы. – Я сама не хотела в это верить, но все сходится. – Что сошлось? – сухо спросил Рон. Гермиона с Гарри посмотрели на него, и Гарри почувствовал, что внутри его что-то оборвалось. Рон был спокоен. Рон был абсолютно спокоен. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одно движение не выдало то, что он злится, боится, переживает. У него был такой вид, словно она сообщила ему погоду на завтра. Это пугало. Гарри предпочел бы, чтоб он начал орать, размахивать руками, ругаться, делать то, что сделал бы Рон раньше, а не это ледяное притворное спокойствие. Это не он. Он не может так реагировать. – Рон, – жалобно прохныкала Гермиона. Видно, ее это тоже обеспокоило. – Что сошлось? – чуть громче, но все же недостаточно, чтоб у Гарри отлегло на сердце, повторил он. – Да все. Из ее дневника мы знаем, что она направилась в полночь в Астрономическую башню, чтоб получить от Малфоя дневник. – Который я по глупости отдал Люциуса Малфою! – сквозь зубы прорычал Гарри. Дурак, какой же он дурак. – Вовсе не по глупости, Гарри! – запричитала Гермиона. – Ты сделал это, что б освободить Добби от тирана, который годами жестоко измывался над ним… – Ой, вот только не надо сейчас читать лекции в пользу своего Г.А.В.Н.Е., – зло поморщился Рон. – И без этого тошно. Просто заткнись! У Гермионы был такой вид, будто она сейчас разрыдается. Гарри не мог винить ее в этом – Рон все же переборщил. – Успокойся, – бросил он ему. Рон лишь пожал плечами. – Успокойся?! Да ты посмотри на него! Он и так спокоен! – взвизгнула Гермиона. – Он гораздо спокойней, чем ему сейчас предстояло быть! Ты, черт возьми, понял, что я сейчас сказала? – обратилась она к Рону. Гарри мрачно подумал, что адресовал свое «успокойся» не тому человеку. – Ты еще ничего толком не рассказала! Откуда такое предположение? Соберись, пожалуйста, и расскажи все по порядку. Гермиона кивнула, утерла рукавом мантии слезы и затараторила, словно на уроке: – Мне с самого начала показалось странным, что Малфой пошел на вроде как непреднамеренное убийство. Ну, сами посудите с чего бы ему убивать Невилла, что бы он там не ляпнул. И вдруг я вспомнила, как ты, Гарри, рассказывал, что там, в Тайной комнате, чем слабее становилась Джинни, тем сильнее – Том Реддл. В итоге, если бы она умерла, он стал бы как бы человеком на какое-то время. – Как бы человеком? – Да. Ведь он уже живой человек, а в дневнике был заточен всего лишь его облик. И этот облик мог сойти со страниц дневника лишь тогда когда кто-то, а именно живой человек, привязался бы к нему, делился бы с ним своими мыслями, тайнами, своей душой. И если бы этот человек вложил в него всю свою душу, то он умер бы, так как человек не может жить без души, и воспоминание обрело бы плотную физическую оболочку, с бьющимся сердцем, с циркулирующей по венам кровью… – Ближе к делу, Гермиона, – пробормотал Гарри. – Так вот, я вспомнила твои слова и меня осенило. А что если Малфой проделал то же самое, что и Реддл тогда? Вот слушайте, – она раскрыла книгу и зачитала: – «Кроме “оживления” трупов, современный некромант способен распоряжаться и более тонкими материями, например, призывать духов, повелевать привидениями. Он также может уметь отнимать у человека жизненную энергию, “перекачивая” ее в себя или в ту нежить, которую вытащил из могилы». – Получается что, он перекачал энергию Невилла в дневник? – Рон был ужасающе бледен и казалось его вот-вот стошнит. – Типа того. Дневник – как бы проход из мира мертвых в наш мир. И смерть Невилла открыла этот проход. – Я не понимаю. В мире мертвых же умершие, а Том Реддл – воспоминание, он же Волдеморт, он же жив! – у Гарри никак не укладывалась в голове. Во что ввязалась Джинни?! – Да. Но ты забываешь, что дневник – это крестраж, который ты уничтожил пять лет назад. То есть ты убил часть души Волдеморта. И именно эту часть оживил Малфой. – Я убью его. Я найду и убью его собственными руками, – Рона всего трясло, на его лбу выступила испарина. Гарри закивал, соглашаясь. То, что сделал Малфой – это невероятно, это чудовищно, это жутко. Гарри всегда знал, что он ублюдок, знал, что он на стороне Волдеморта. Но он не думал, что Малфой способен на такое, способен на убийство. Он же, не смотря ни на что, еще совсем ребенок, ему же всего семнадцать. – Мне кажется, это не его вина, – прошептала Гермиона. Гарри вытаращил глаза, а Рон спрыгнул с подоконника и бешено уставился на нее. – Не его? Что ты несешь? Может это еще Джинни прихлопнула Невилла? – заорал он. – Рон, послушай… – Да не желаю я ничего слушать, я и так уже наслушался достаточно! Что ты нового мне скажешь? – замахал он руками, останавливая ее. – Что Невилл сам приставил себе палочку к виску и «до свидания, пишите письма»? – Да нет же, Рон… – Рон, заткнись уже, и дай ей сказать! - рявкнул Гарри. Гермиона с Роном казалось уже забыли о его присутствии и испуганно вздрогнули. – Хотя, что бы ты ни сказала, Гермиона, я не перестану думать, что во всем виноват Малфой. – Ага, вся вина на хорьке висит! Больше просто не кому, – пробормотал Рон, усаживаясь обратно на подоконник. Он заметно сник, и сейчас напоминал выжатый лимон. Такой же кислый и сухой. – Невилла убил Малфой, – устало вздохнула Гермиона. – Я этого не отрицала. Но мне кажется, он был под Империусом. – Кто же интересно наложил на него Империус? – презрительно хмыкнул Гарри. – А кому выгодно, чтоб Том Реддл возродился? – ответила Гермиона своим знаменитым тоном «напряги-свою-тупую-голову». – Тому-Кого-Нельзя-Называть, – сказал Рон. – Волдеморту, – проговорил Гарри одновременно с ним. Рон поморщился. – Зачем ему накладывать заклинание на своего прислужника? – Откуда ты знаешь, что он Пожиратель? – Гермиона! – неверующе воскликнул Рон. – Раскрой глаза! Очнись! Мы говорим о Малфое! Ты что не знаешь его? Конечно он Пожиратель! Да он был рожден им. Не вставай на его сторону! – Я и не встаю, я просто предполагаю. – С чего ты взяла, что он был под Империусом? – поинтересовался Гарри. – Он что наложил заклинание на Розу, а потом на себя? Ерунда какая-то. – А то, что ни один человек в здравом уме, не пойдет на такое! – воскликнула она с отчаянием в голосе. – Ну, это точно не про Малфоя, – вставил Рон, и Гарри, не смотря на траурную ситуацию, усмехнулся. – В данном случае, смерть Невилл способствовала, чтоб дневник вновь обрел силы, оно не… кхм... возродило Реддла, – продолжила она, делая вид, что ничего не слышала. – Малфой сейчас в роли Джинни. – Не понял, – помотал головой Рон. – Нельзя безнаказанно создавать Некромантию! Тогда б на улице ходили толпы инферналов. Понимаешь? Надо за это чем-то расплачиваться. – Ты думаешь, Малфой этого не знал? – Гарри снял очки и начал протирать их о края мантии, что делал лишь в исключительных случаях. Когда нервничал, когда ничего не понимал. Что-то в ее словах не вязалось. – Разумеется, знал, ему бы пришлось изучить массу литературы, чтоб сотворить это заклинание, – Гермиона оградила его хмурым взглядом, мол, Гарри, пораскинь немного мозгами. – Может он думал, что просто достаточно убить Невилла? Хотя это вряд ли, любой, кто подходит внимательно к делу, поймет, что этого недостаточно. Я думаю, он был под Империусом, когда совершал это. – Внесла окончательный приговор Гермиона. – Я ничего не понял, - упрямо мотнул головой Рон, когда Гермиона пустилась в дремучие дебри книг и заклинаний. – Если я права, а я думаю это так, то Малфой умирает… – Умирает? – ошалело захлопал глазами Гарри. Это было неожиданно. – Да, – Гермиона уже начала сердится, что до них так долго не доходит. – Я же говорю, сейчас он в роли Джинни. Чем дольше живет Реддл, тем слабее становится Малфой… И еще кое-что. В этой книге описывается сам ритуал. Но не заклинание. Оно не известно ни одному волшебнику, даже Волде…, – увидев, что Рон смотрит на нее большими глазами, исправилась, - даже Тому-Кого-Нельзя-Называть. Это заклинание, которое известно одним только демонам Ада.

***

Драко едва стоял на ногах, он оперся на книжный шкаф, и не сводил напряженного взгляда с матери. Та сидела в кресле в кабинете, погрузившись в чтение. Сквозь щели в рамах проникал ветер, щекоча легкие занавески, впускавшие сквозь себя в комнату вечерние сумерки. Кабинет поглотил полумрак, оставив лишь нетронутым ее кресло, утопающее в свете камина. Тишину прерывало лишь потрескивание горевших дров, да скрипящие под весом эльфов половицы в коридоре. Она подняла голову и вздрогнула от неожиданности, заметив сына. – Драко! – Нарцисса подскочила на ноги и бросилась к нему. – Что случилось? Что ты здесь делаешь? Где девочка, Драко? – Этот сукин сын забрал ее, – зло бросил Драко и в приступе бессильной ярости сжал кулаки. Ногти впились в кожу. – Дом под наблюдением? – Нет, никто о нем не знает, – ответила Нарцисса, от растерянности даже не обратив внимания на его слова. – Понятно. Я хочу немного поспать, – все эти беспокойные ночи и ее столь близкое присутствие, изрядно потрепали его. Драко чувствовал, что валится с ног от усталости, от разрываемой сердце тоски. Том оторвал Джинни от него, столь резко и болезненно, как отрывают старый пластырь с все еще зудящей открытой раны. Он не был к этому готов, он думал, что придумает что-нибудь за эту неделю, но эта мразь появилась как всегда неожиданно и нарушила его еще не построенные планы. Таким жалким и запутавшимся Драко еще никогда в жизни себя не ощущал. Его все еще лихорадило от возбуждения, шатало от удара, он чувствовал ужасную слабость, в глазах внезапно все раздвоилось, а потом резко, без предупреждения перед ним растилась вязкая липкая тьма.

***

Том прижал ее к себе, и она почувствовала, как его губы скользнули по виску. – Всегда, – едва слышно прошептал он. – Всегда ты будешь со мной, Джинни. Никто и ничто на свете больше не сможет разлучить нас. Лишь ты и я, всегда будем – лишь ты и я. И разве возможно было любить еще сильнее? Джинни хотелось обхватить его до хруста костей, слиться с ним в одно целое, хотелось полностью раствориться в нем, чтоб никогда более не разлучаться, стать телом его, душой его, тенью его. Лишь он и она. Во веки веков. – Лишь ты и я, – пробормотала она вслед за ним. Том слегка отстранился; он улыбался, и смотрел прямо на нее ясными синими глазами, без малейшей задумчивости и прищура, смотрел прямо и открыто. И Джинни по его глазам видела, что он действительно верит в свои слова. Он облизнула пересохшие губы, руки Тома опустились ниже, он взял подол ее свитера и потянул его вверх, и Джинни не препятствовала ему. Сняв с нее свитер, он медленно расстегнул юбку, и Джинни стянула ее вместе с колготками, и Том за руку потянул ее за собой. Он присел на край кровати, и теперь Джинни стояла прямо перед ним в одном нижним белье, не в силах пошевелиться. Том окинул ее медленным взглядом снизу вверх, и Джинни слышала, как его дыхание участилось. Он больше не улыбался, но по-прежнему не сводил с нее взгляда, и Джинни окатило мелкой дрожью. Она сглотнула застоявшийся ком в горле, взобрались к нему на колени, его губы оказались прямо перед ее и она замерла, очарованная, мечтающая остановить мгновение, так прекрасно оно было. Он был весь перед ней, настоящий, живой, и так сумасшедше близко, что ее сердце разрывалось от переполнявшей его нежности. А когда она потянулась к нему с поцелуем, Том едва повернул голову, и ее губы смазали ему по скуле. Прекрасное мгновение рассыпалось мелкими осколками. – Я не могу, Джинни, – прохрипел он куда-то в сторону, избегая ее взгляда. – Я еще слишком слаб. И словно бы в подтверждение своих слов, он откинулся на кровать и остался неподвижно лежать, прикрыв глаза. Джинни прилегла рядом, и Том одной рукой притянул ее к себе. И этого было более чем достаточно. – Спи, Джинни, спи, а я расскажу тебе одну короткую сказку, – проговорил он. – Шестнадцать лет назад у одной бедной, но благородной крови семьи родилась дочь. Обычная на первый взгляд девочка, ничем не примечательная, самая обыкновенная. Но это лишь на первый взгляд. Силой девочка обладала великой, магия была в ней заточена колоссальная, и отмечена она была принцем как равная ему. Но не нужны были ей ни принцы, ни богатство несметное, ни власть манящая, задумала девочка приручить дракона. Злобную, непокорную тварь. И сколько бы принц не просил ее одуматься, не слышала девочка речей его. Нашла она дракона презренного, и прикинулся дракон зверюшкой ручной, был он с девочкой и днем и ночью, и втерся ей в доверие. И привязалась девочка к дракону своему, и полюбила его девочка всем сердцем своим. И однажды открыл дракон истинное лицо свое и дыхнул дракон огненным дыханием своим, и горела девочка заживо, пока принц не подоспел на помощь и не убил зверюгу презренную. Умирала девочка, а принц лил слезы горькие над ней – не ужель не смог спасти он возлюбленную свою? И прижал принц девочку к сердцу своему и молвил принц: «Я спасу тебя, я твое солнце, так живи же». И распахнула девочка очи прекрасные, поцеловала принца и стала принцессой его. Джинни порывисто села. – Том? – прошептала она. Он смотрел в потолок и взгляд его вновь стал жестким и непроницаемым. – Я знаю тебя, Джинни Уизли. Она продолжала смотреть на него во все глаза. – Спи, моя радость, усни, – его губы тронула улыбка, а веки смежились.