Губами, пересохшими от жажды

Проснулся он неожиданно, вдруг, сразу остро ощутив чье-то тяжелое присутствие в комнате, заставившее его распахнуть глаза. Прямо перед ним в кресле из кожи саламандры, слегка проваливаясь в него, сидел Дреас, закинув ногу и ногу. Он курил темно-вишневую трубку. – Долго же ты спишь, – заметил он, выпуская изо рта пыльное облако дыма. По комнате разлился терпкий запах табака. – Что… Сколько времени? – прохрипел Драко с головой накрывалась одеялом. Как же хорошо было спать и ни о чем не думать. Темном, болезненном, терзающим… – Полдень. И сразу после в башне над входом в Имение на всю округу забили часы. Бом-бом-бом – били по голове тяжелые стрелки – бом-бом-бом. Со старых дубов, напуганные, шумно взлетели вороны, оглашая сад своими истошными выкриками. Слишком громко сквозь стекла и пух одеяла. Значит он, должно быть, открыл окно, иначе, почему его голые пятки ненасытно кусал холодный воздух. – Что будешь делать сегодня? – он спросил так, словно они были давними друзьями и собрались с утра пораньше за чашкой кофе, обсуждая планы на день. Вчера после ухода демона, Драко почти сразу же принял решение. У него не было ни сил, ни желания вгрызаться в эту ситуацию мертвой хваткой и думать, размышлять, за что же это все свалилось на него, чем он так прогневал Судьбу, не стал обсасывать каждый момент прожитой им недели в отдельности, терзаясь вопросом – что же сотворила с ним жизнь. После мгновенно принятого решения, он упал на кровать, не раздеваясь – в брюках, и забылся темным провальным сном без сновидений. – Хочу навестить отца, – глухо пробормотал Драко. – Хорошо, – прозвучало в ответ совсем рядом, над ухом. Драко дернулся, скорее почувствовав, чем увидев демона около себя. Он раздраженно отбросил одеяло, и, взбешенный, вскочил на ноги. Демон лежал на спине, на его кровати, подложив руки под голову, уже без трубки, и лениво улыбался. Так мог улыбаться кот, нажравшийся сливок с хозяйского стола, если б умел. – Ты можешь не делать этого? – прошипел он. – Я не нравлюсь тебе в этом обличье? А если так? – черты его рассеялись, затрепетали, и он обернулся Джинни, на этот раз к счастью одетую в легкое, воздушное, цветочное платье зеленого цвета. Ее рыжие волосы полыхали на черном шелку, обжигая его глаза. Драко прекрасно осознающий, что это не она, не смог сдержать свое сердце, нервно пустившееся в пляс. – Так лучше, милый? – Ты издеваешься? – просипел он. – Откуда ты узнал про нее? – Любовь моя, все написано у тебя на лице, – промурлыкал Дреас. Он весело засмеялся и перевернулся на живот, юбка задорно задралась, обнажая ее ягодицы, чуть прикрытые трусиками. Смотреть на нее и знать, что это не она не было никаких сил, и Драко отвернулся, сжав зубы. Дреас поймал его безвольно висящую руку и оставил на тыльной стороне ладони влажный поцелуй. Драко вздрогнул. – Вернись в свое тело! – прорычал он. – Как скажешь, дорогой, как скажешь, – притворно вздохнул он, а затем добавил уже своим голосом, – можешь смотреть. Правда, это не мое тело. – Тогда чье же? – Не знаю, какого гонщика из Манчестера. – Кого? – переспросил Драко. – Не важно, мой юный невежественный маг, – усмехнулся Дреас. – Так откуда ты знаешь о ней? – повторил Драко. – Какой же я был демон, если бы не знал о столь очевидных вещах? Поняв, что внятного ответа от него не добиться, Драко лишь сухо кивнул. Не оборачиваясь, он вышел их комнаты, на ходу зовя за собой Дреаса: – Пойдем, мне может потребоваться твоя помощь. – Может потребоваться, как же… – фыркнул он. – Естественно понадобится, без меня ты не сможешь этого сделать. В кабинете отца Драко, памятуя эти слова, даже и пытаться не стал, предоставив все демону. И чем ближе Дреас подходил к сейфу, расположенному в стене сразу за письменным столом, тем прозрачней становилась стена и все явственней дверь. Демон распахнул ее столь просто, словно не было десятка мощных опасных заклинаний наложенных на нее, словно это была дверь в какой-нибудь давно знакомый ему паб, а не скрывала за собой сокровища Люциуса Малфоя. Он безапелляционно вошел в сердце Имения. – Ух ты, хотел бы я так уметь! – восхитился Драко, входя следом. – Если бы ты был простым человеком, тебя бы разорвало на куски взрывным заклинанием. Папочка не любит гостей. – Возможно, ты когда-нибудь и будешь это уметь. Когда станешь одним из нас, – мимолетно заметил Дреас, с любопытством оглядываясь. – Я могу стать одним из вас? – Вполне вероятно. В тебе есть… кхм… потенциал. – А если я не хочу становиться демоном? – Ты им и не станешь. – А что вообще произойдет с моей душой после смерти? – О, много чего занятного. Малоприятного для тебя, конечно. Ты сам все узнаешь, не буду портить тебе сюрприз. Драко промолчал, оглядываясь. Он был здесь лишь раз в день своего совершеннолетия. Отец привел его в свою сокровищницу, сообщив, что когда-нибудь все здесь будет принадлежать ему, начиная от гор галлеонов и заканчивая редкими, запрещенными министерством артефактами. Комната была очень большой, и глаза слепило от такого обилия золота и драгоценных камней. На стенах висели портреты его прадедов, возмущенных и рассерженно загалдевших, когда сюда вошел предстатель не их рода. Возле противоположной стены стоял высокий трон, пугающий, пораженно останавливающий дыхание своими мощью и величием. Драко даже немного удивился тому, что он до сих пор здесь, как это отец не подарил его своему обожаемому Лорду. – Он вскоре это сделает, – неожиданно проговорил Дреас, заставив Драко вздрогнуть от неожиданности. Он недовольно цокнул языком и закатил глаза, мол, кто б сомневался. Из сейфа Драко вышел с изрядно пополневшими карманами. – Можем трансгрессировать, – сказал он, однако ответом ему послужила полная тишина. Драко в недоумении обернулся и увидел только, как дверь вновь заволакивается каменной кладкой, становится сплошной стеной. Дреаса, однако, нигде не было. Не успел он озадачится исчезновением демона, как в комнату шумно влетела запыхавшаяся Нарцисса. Увидев сына, она обняла его и крепко прижала к себе. – Драко! – испуганно воскликнула она. – Что ты тут делаешь? Почему ты не в постели? Правду ей не откроешь: она или сама уже давно знает об этом, или рухнет подстреленной птицей ему под ноги. Но что ответить? Что сказать? Что придумать? – Я искал отца, – и отчасти это даже казалось правдой. – Драко… – растерянно произнесла она, отступая от него как от прокаженного. – Но ты же знаешь, что отца тут нет, что он в Имении в Корнуолле. Твой отец говорил, что ты связывался с ним недавно через каминную сеть. Недавно? Странно а ему казалось что с того момента прошло несколько световых лет. Сколько он после этого прожил гребанных бесконечных часов, сколько вязких нестерпимо быстро промелькнувших минут. – Да-да, я просто думал, что он здесь. Я связался с Имением без уточнения его месторасположения. Я думал он тут. – Что с тобой? – шепотом спросила мать. Драко в изумлении поднял на нее глаза, с ужасом и с львиной долей облегчения осознавая, что она ничего не знает. Не знает, что отец продал его как последнюю скотину ради своего Лорда. Она растерянно, испуганно смотрела на него в ответ, беспомощно опустив руки. Провальная темнота коридора в раскрытую дверь четкими контурами обводила ее невообразимо ровную, прямую фигуру с чуть опущенной головой. И здесь, в это мгновение, она показалась Драко мраморным изваянием ангела, стоящего на свежей могиле, такая же спокойная меланхолия и умиротворяющая печаль застыли на ее бледном лице. И испуг, тенью залегший под глазами – она боялась за него, она боялась его. – Я в порядке, не волнуйся, – он выдавил из себя вымученную улыбку. – Правда. – Ты выглядишь совсем больным. – Нормально, мам. – Тебе нужно поесть. Пойдем, Драко, обед должно быть уже стынет на столе. И прежде чем он успел вымолвить и слово, она мягко, но настойчиво взяла его за руку и повела в сторону столовой. Совсем как маленького. И он, растерявшись, не делал никаких попыток вырваться, осознав, что это именно то, в чем он столь остро нуждался. Нарцисса, сама того не подозревая, переложила часть его груза на свои плечи, пускай даже и на время. Она вела его вниз по лестнице, и он полностью растворился в любви и волнении, идущих от нее. Она единственный человек во всем мире, кто никогда его не отдаст, ни на кого не променяет, не продаст. Он заслужил эту короткую передышку и сейчас жадно упивался ей, зная, что фальшь, предательство и холодное безразличие вскоре предстанут перед ним во весь свой могучий рост, зажмут его в свои тесные тиски. Отец и Джинни больше не одолевали его, не мучили, разрывая его голову на куски, и все что сейчас было в его мире – это мама и нежность ее руки. После обеда, Драко почувствовал себя намного лучше: ушла дребезжащая боль в груди, ноющая слабость. Он невольно удивился этому факту, наивно полагая, что чувствовал себя так паршиво от того, что отец вытер об него ноги, а Том отобрал у него Джинни. Оказалось же, что все это время, он чувствовал обыкновенный, банальный голод. Он выпроводил мать из столовой за своей волшебной палочкой, оставленной в комнате, мотивировав это тем, что она, мол, знает, как он не любит, когда домовые эльфы прикасаются к его палочке. Это был совершеннейший бред и ложь и оба это знали, но, тем не менее, Нарцисса кивнула и прежде чем уйти посмотрела на сына долгим, полным любви и страха, взглядом. А затем, круто развернувшись на каблуках, вспорхнула подолом длинной юбки, и вышла, тщательно прикрыв за собой дверь. Едва оставшись один, Драко проговорил в пустоту: – Дреас, отведи меня к отцу. Он не успел сделать и вздоха, не почувствовал ничего, хотя бы отдаленно напоминающего трансгрессию, как в тоже мгновение оказался в кабинете Люциуса, около того самого камина в котором его голова некогда разговаривала с отцом. Он в мельчайших подробностях помнил этот бутылочного цвета ковер, и тяжелые песочные портьеры, подхваченные черной атласной лентой. Даже пламя камина, казалось, танцует в тех же самых движениях, и цвет его все такой же – пронзительно-рыжий; столько же пронзительный как вспыхнувшая тоска в его сердце, столь же рыжий, как и она. Прикусив до боли губу, он подумал, что больше никогда не сможет равнодушно смотреть на огонь, в это время всегда в его мыслях будет бушевать она. Кабинет был пуст. На столе среди беспорядочно валявшихся пергаментов, Драко увидел бутылку с красным вином. Именно с него он начал в ту ночь, когда был близок с ней. Так близок… так… как наверное больше никогда не будет. Поморщившись, он покачал головой. Воспоминания, одни воспоминания! Словно он немощный старик, который вынужден жить лишь ими, так как для создания новых, он слишком стар и слишком устал. Что она с ним делает? Выкачивает все соки, всю силу, жизнь... Он подошел к столу и сделал пару глотков из бутылки – ему нужно немного расслабиться перед встречей с отцом. Драко подумал о том, какого это будет: предстать перед ним теперь, когда он знает всю правду. Что он скажет? Станет ли сразу обвинять, или лучше начать с чего-нибудь нейтрального? Рассвирепеет ли он, лицом к лицу встретившись с человеком, которому он безоговорочно верил, которого любил и уважал, как ни кого больше на этом свете? И возможно ли, что боль, заполонившая собой все сосуды, мышцы, всего его, станет еще больше? Ответ на свои волнующие вопросы он получил тут же, не сходя с места, потому что именно в этот момент в кабинет вошел Люциус и окинул сына вопросительным взглядом. Ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь только дернулся уголок губ, да выгнулись брови, когда он заметил в руке сына бутылку. – Не слишком ли рано для выпивки? – усмехнулся отец и, как в ни чем не бывало, прошел к столу, сев на стул. – Самое время, – Драко не сводил с него изучающего взгляда. Неужели не раскаивается, не жалеет? – Должен признать, я весьма разочарован тобой. – Я тоже, – машинально ответил он, гадая, о чем это, черт возьми, он? – Белла, рассказала мне, какая картина представилась им, когда они с Томом трансгрессировали в Литтл-Хэнглтон. Что заставило тебя прикоснуться к этой девке? Не тошно ли было целовать эту грязь, что налипла на нее? Уизли – жалкие осквернители рода, я думал, ты помнишь об этом, Драко. Они предатели. Драко окаменел. Его слова, сказанные холодным, презрительным тоном, раскаленными иглами впивались в него, и не было сил защититься от них. «Девка… грязь… жалкая осквернительница рода…» – до тошноты, до рвоты расползались по нему, разворашивая все внутренности. Да как он смеет так про нее? Как смеет называть ее предателем, когда единственный предатель здесь это он, безжалостно променявший родного сына на похвалу своего хозяина. – Так ты ответишь, или мне додумывать все самому? Как бы Драко хотелось сейчас запихать в него свой ответ, чтоб он поперхнулся, чтоб вся это холодность и равнодушие стерлись с него. Какое бы наслаждение ему доставило наблюдать за тем, как беспристрастное лицо отца потемнело бы от гнева, от неожиданности, когда б он ответил, что заставило его целовать ее. – А как ты сам думаешь? – Мне бы вообще не хотелось думать об этом, я бы предпочел, чтоб этого не было, что Белла все неправильно поняла. – Это было. Она поняла все правильно, – Драко не мог сдержать ехидную улыбку, когда Люциус презрительно поджал губы. – Тебе был дан приказ не прикасаться к ней. Ты его нарушил – это раз. А во-вторых, ты запятнал свое имя, прикоснувшись к ней. Ты вынуждаешь меня наказать тебя. Драко громко усмехнулся. – А я еще недостаточно наказан? – Странно, но мне показалось, что компания девчонки тебе не в тягость. Мало того, доставляет тебе удовольствие. Он уставился на отца, пытаясь всем своим взглядом выразить все, что испытывал – непонимание, горечь, боль, обиду. И едва заметную, только просыпающуюся в нем ненависть. – Я не про это. Он видел, как при этих словах Люциус едва заметно вздрогнул, и губы его сжались в тонкую, плотную нить. – Тогда о чем это ты? – и в его голосе больше не было пренебрежения и неприязни. – О том, что тебе нет необходимости наказывать меня. По-моему я и так уже достаточно наказан. Или ты считаешь, что продажа моей души демону это не наказание? Драко думал, что почувствует огромное облегчение, выплюнув ему в лицо эти слова, однако видя, как белизна разливается по лицу отца, понял, что ему стало еще только хуже. – Откуда ты узнал? – прошептал Люциус, вскидывая побелевшее лицо на сына. – Какая разница? – горько пожал плечами он. – Как ты мог? – срывающимся голосом прошептал он. – Драко, ты не понимаешь… – Естественно не понимаю! Не понимаю, как можно так поступить с собственным ребенком! – Драко, выслушай... Каких-то несколько минут назад он даже жаждал выслушать его, выяснить причины, из-за которых отец так ужасно поступил с ним. Однако сейчас он в этом больше не нуждался. Лицо отца говорило ему намного больше, чем мог бы сказать его рот. Страх. Вот что он в нем видел, страх, еще капельку жалости, немного страха, но там не было наималейшего намека на раскаяние. – Не стоит, не утруждай себя. Сейчас я говорю. – Драко… – Люциус вскочил на ноги. – Помолчи, пожалуйста, дай я тебе скажу. – Драко, это не то, что ты думаешь! Драко подавил в себе отчаянное желание заехать кулаком отцу по лицу. Вместо этого он подумал, что Дреас должно быть услышит его даже сквозь значительные расстояния, и ему не придется объяснять, чего он хочет в данный момент. Он, конечно, не был в этом уверен, но попытаться стоило. – Дреас! – громко выкрикнул он. Люциуса тут же отбросило на стул, его тело овили веревки. – Как по-магловски, не находишь? – где-то из глубины его израненной души вырвался истеричный смешок. Как же иногда удобно, что кто-то может читать его мысли, и нет нужды тратить драгоценное время. – Теперь ты спокойно выслушаешь меня. Как я уже сказал, я тоже весьма разочарован тобой. Тобой и твоей мерзкой шайкой. Я выполнил свое чертово задание, и я умываю руки. Мне не нужна метка. Мне больше не нужен и ты. Я никогда больше не смогу доверять тебе, папа, ты предал меня, ты с потрохами продал меня ради своего Лорда. И я не смогу этого простить. Я ухожу, – проговорил он, смотря отцу в глаза. – И я забираю Уизли с собой. Делайте, что хотите со своим ненаглядным Томом, но она больше не будет в этом участвовать. Я уже достаточно испортил ей жизнь, и я не позволю, чтобы Волдеморт сгубил и ее, – он развернулся и пошел к выходу. И тут отец тихо произнес. – Мне очень жаль, что это случилось с тобой, мой мальчик. Ты волен идти, я не могу удержать тебя силой, но девочка останется здесь. Она нам нужна. – Ты что так не хрена и не понял? – резко обернулся Драко, выкрикивая эти слова. – Она мне нужна! Мне – не вам! – Я понимаю, что ты пытаешься мне сказать, Драко, – холодно отозвался отец, хмуро взирая на него. – И даже если бы я мог и хотел позволить тебе сбежать с девчонкой, она сама не пойдет с тобой. – О чем ты? – он догадывался, что имеет в виду отец, и не хотел слышать ответ, но все же не мог не спросить. – Я не могу понять, что могло заставить тебя обратить свой взор на эту девочку, нищую предательницу крови. Но это моя проблема. Твоя же проблема заключается в том, что ты не нужен ей. Драко, не мигая, смотрел на него. – Откуда ты можешь это знать? – выдавил он из себя. – Разве ты не видел, как она смотрит на Тома? Он – единственный в ее голове и ее сердце, тебе же там места нет. Драко, развернувшись, молча вышел из комнаты, оставив отца привязанным к стулу.

***

Блейз с силой сжал голову меж ладонями, почувствовав острое желание раздавить ее, и чтоб она с громким звуком треснула, как перезревший арбуз. Какой же он дурак! Это ж надо было опозориться перед всей школой, спокойно отдав квофл Рону вместо того, чтобы попытаться забить гол. И что на него нашло? На матче творился просто какой-то пиздец. Он не мог подобрать других слов. Да и вряд ли все слова мира помогли бы ему описать эту смехотворную, дикую, чудовищную ситуацию. Блейз помнил, что едва он оказался близ Уизли, как его обдало раскаленной волной, как все тело заныло от переполнявшей его любви, и как его разум затуманила прорва нежности и счастья. Он ничего не мог с собой поделать, кинуть мяч казалось предательством по отношению к Рону, и он просто отдал его. Взбешенное лицо гриффиндорца разом вытеснило все сантименты, битком набившие его за несколько секунд, окатило холодной водой. И как только Панси оттащила его на безопасное расстояние от Уизли, до него дошло, что он сейчас только что сделал. Догадываться, что это все ненастоящее, искусственное, он стал и раньше, но подлетев во второй раз к кольцам Гриффиндора лишний раз смог убедиться в этом. Вновь ощущение бешеной любви и радости захлестнуло его, и он, не соображая, что делает, моментом помчался к Рону и признался ему в любви. Вот так просто подлетел и сказал, даже шумно выдохнул: «Ялюблютебя!». Рон дернулся, весь перекосился от ужаса и ярости, рот его широко открылся. Да, признание определенно стоило того. Уизли поднял руку, чтоб ударить, но Блейз вовремя перехватил ее. Весь мир закувыркался перед ним, и он понял, что падает вместе с гриффиндорцем, продолжающим орать на него и осыпать ударами. Блейз слабо отбивался, глупо улыбаясь – он прикасается к нему, он рядом. Это не могло быть по правде, просто не могло, это ведь так на него не похоже. На какое-то время он принял тот факт, что любит Уизли, принял и смирился, однако сейчас его вера пошатнулась. Как бы ни была сильна его любовь, он смог бы держать себя в руках при любых обстоятельствах. То, что он вытворял на матче, никак не укладывалось в его голове; это не он, это не его чувства, не его поступки. В его голове уже давно мельтешила мысль, что это все могло быть результатом любовного зелья. Но кто мог подсунуть его ему? Не Уизли же? Судя по поведению Рона, любовь слизеринца было последним, в чем он нуждался. А ведь еще были и Грейнджер и мелкая Уизли, которую он даже успеть поцеловать. Вся эта история была столь нелепа и искусственна, что Блейз никак не мог поверить, что был так слеп, что повелся на нее. Но ведь он еще ни в чем не уверен. Необходимо удостовериться, что все, что сейчас происходит с ним, это результат любовного зелья, а потом выяснить, кто и за что так с ним. – Панси, – обратился он к подруге, сидящей рядом, – что ты знаешь о любовных зельях? – О любовных зельях? – растерянно повторила она, поднимая на него пустой, невидящий взгляд. – Ты думаешь это из-за любовного зелья? О Мерлин! Она что догадалась, что он неравнодушен к Уизли? – Что – это? – голос его слегка дрожал. – Ну что я подсказала Поттеру…, – она умолкла. – Ты ведь не про это, да? Блейз нахмурился, не понимая о чем она говорит. Она подсказала Поттеру? Что? Где снитч, что ли? Но ведь он и сам мог рассмотреть его, под полами его, Блейза, мантии. Вспомнив об этом, Блейз снова протяжно застонал. Вот это позор, так позор – он еще ко всему прочему еще чуть не придавил собой снитч, из-за разбитого носа не ощутив, что тот вяло трепещется под ним. Панси со своими подозрительными словами мигом вылетела из его головы. – Точно не про это, – скорее себе, чем ему, сказала она, отворачиваясь, и слепо уставилась в голую стену. – Ну, так что ты знаешь про зелья? – Ничего, они меня мало интересуют, – ответила Панси рассеянно. Блейз снова встревожено посмотрел на нее: да что с ней такое? Неужели она так расстроена из-за проигранного матча? Самому ему было абсолютно плевать на очередной проигрыш Слизерина. Все что его волновало – это его внезапно обострившиеся чувства к Уизли. Что-то тут неладно. Сначала он думал, что влюблен в Джинни, потом, буквально этим же вечером, что его судьба – это Грейнджер, а на следующий день смыслом его жизни стал – Рон Уизли. Ну, разумеется, это зелье! Грязнокровка и нищий предатель крови, еще и мужского пола, – это точно не его поля ягодки. Если против Джинни он ничего не имел – он даже сейчас признавал, что она ему симпатична, – но эти двое это явный перебор. Он ведь вроде еще не сошел с ума, чтоб влюбляться во всех гриффиндорцев без разбору. Так глядишь, скоро наступит очередь и Поттера, вот смеху-то будет. Почему, почему осознание пришло так поздно, когда он уже успел наломать целую груду дров. Один этот дебильный поцелуй с Уизли чего только стоят! О Мерлин, а ведь этот рыжий имбецил ответил ему. Блейз не сдержал смешка. Должно быть, зелье выветривается из него, так как пелена с глаз спала, и он теперь по-прежнему может считать Уизли не писаным красавчиком, а полноценным уродом и дегенератом. Он обязан был в этом разобраться. – Ладно, Пэнс, пойду искать информацию. Панси рассеянно кивнула, и он не был уверен, что она расслышала его. Пожав плечами, он вышел из гостиной Слизерина и направился в библиотеку по одному из многочисленных коридоров подземелий. Он шел, совершенно не замечая ничего вокруг, полностью погрузившись в себя и ругая себя последними словами, а заодно Уизли с Грейнджер, как вдруг: – Куда торопишься, Забини, к своему рыжему дружку? Блейз споткнулся о насмешливый голос и его прошиб ледяной пот. В последнее время его так легко было напугать: нервы стали совсем ни к черту. Резко обернувшись, он увидел Дафну Гринграсс. Она стояла в проеме соседнего коридора, скрестив руки на груди, и ухмылялась. – Что? – тупо переспросил он, убежденный, что ему послышалось. – Побежал к дружку своему? Ласкаться? Блейз еле удержался от того, чтобы похлопать себя по ушам. Он, должно быть, оглох, и это ему лишь слышится. Не могла же она знать о них. Никто не мог, кроме него и этого рыжего балбеса. Слизеринец весь внутренне сжался, ошарашенный только что пришедшей в голову мыслью: а что если он кому-то растрепался? Но он тут же отмел эту идею, если даже и предположить что язык у Уизли оказался слишком длин, об этом знала бы не только одна Гринграсс, но и вся школа. – К какому дружку? – сипло переспросил он. – К Уизли, конечно. Ты всей школе дал понять, как к нему относишься. Он тебе уже дал? Хотя нет, я думаю, тебе больше пойдет роль пассива. – Это ты! Ты опоила меня любовным зельем! – потрясенно вымолвил Блез. – Дошло, наконец? – холодно хмыкнула Дафна, подходя к нему. – Так ты дал ему? – проникновенным шепотом вновь поинтересовалась она. Блейз с силой сжал кулаки – ногти полумесяцами впились в кожу; она девушка, ее нельзя бить. К большому сожалению. – Какая же ты тварь! – Я же сказала, что просто так этого не оставлю, – Дафна медленно обошла его и остановилась за спиной, Блейз стоял не шелохнувшись, ощущая лишь напряжение в пальцах и запястьях. – Со мной шутки плохи, – он ощущал тяжелое присутствие Гринграсс позади себя, ее насмешливый голос шевелил волосы у него на затылке. Как же хотелось развернуться и впечатать ее в стену, размазать по ней! – Жаль, что ты не кинулся его целовать при всех, вот была бы умора! – она хихикнула; ее горячее дыхание обожгло его шею, от нее по спине пробежала рябь мурашек. – И зачем ты это сделала? – Как, ты разве не понял? Хотела опорочить твое имя, так же как и ты мое. Мерлинова борода, он еще тогда, затаскивая ее в койку, предполагал, что не стоит с ней связываться. И оказался в конечном итоге прав. Пригрел змею у себя на груди. В прямом смысле. – Где ты взяла зелья? – Глупый вопрос, – цокнула Дафна, – но раз ты настаиваешь... Купила его в Косом переулке, в лавке у этих близнецов Уизли. Вряд ли бы они мне его продали, зная в кого я хотела влюбить тебя, – она хмыкнула, взъерошивая его волосы. – Зелье, которое я тебе подсунула с волосом Грейнджер было довольно слабеньким, всего на пару дней. Никто ничего и не заметил. Верно? Зато с волосом Уизли намного сильнее, да? Блез недоуменно нахмурился. Сильнее? В Рона он действительно влюбился крепко и надолго, но ведь Джинни нравилась ему совсем немного. Еще меньше, чем Гермиона. – А еще одно? Еще одно с волосом Уизли? – Блейз, у тебя совсем мозги отшибло благодаря этим зельям? Я же сказала, что с его волосом было намного сильнее, и ты это доказал на поле. – Я не про Рона, а про его сестру – Джинни. Дафна тут же появилась перед его глазами. – Ты про что? Я не влюбляла тебя в эту суку, – прошипела она. – Не влюбляла? – растерянно повторил он, совершенно сбитый с толку. Неужели это было настоящее чувство, вытесненное из него любовными зельями? – Нет, – отрезала она. – В кого угодно, только не в нее. – Это почему же? – Блейз искренне заинтересовался и посмотрел на нее уже без прежней неприязни, лишь с любопытством. – Мне хватило того, что Малфой влюблен в нее. – Малфой – что? – охнул он, не сдержавшись от неожиданности. – Ты что веришь этой статейки в «Пророке»? – Эта вшивая газетенка тут не причем. Неужели ты не знал? Значит, невнимательно следил за своим дружком. Стоило один раз увидеть, как он смотрит на нее, как становилось все ясно. Этот придурок Хагрид точно так же смотрел на этих идиотских соплохвостов. – Ох ты, бедненькая, больно наверно знать это? – он не сдержался от смешка. Всей школе было давно известно, что Гринграсс влюблена в Малфоя как кошка. Он не понимал, что они все только в нем находят? Что она, что Панси. – Закрой свой рот, – яростно прошипела Дафна, – ты ведь не хочешь, чтоб я всей школе рассказала о том, как ты бегаешь за Уизли? – Валяй, расскажи, – усмехнулся Блейз, – между нами все равно ничего не было. Ты выставишь только себя на посмешище, когда я расскажу для чего ты опоила меня этим зельем. Так кто кому отомстил, а Гринграсс? С меня все как с гуся вода – зелье уже начало выдыхаться, а Малфой по-прежнему не захочет с тобой быть, да и никто не захочет. – Ты роешь себе могилу, Забини! – А ты вырыла ее себе в тот момент, когда легла под меня, и еще под полфакультета. Не понимаю, почему ты отомстила только мне, не я один доложил Малфою, что ты та еще шлюшка. Хотела быть с ним, надо было не вертеть задом перед остальными. Дафна тяжело дышала, с невероятной ненавистью смотря на него. А затем вдруг улыбнулась. Блейз нахмурился: уж слишком слащавой и презрительной была эта улыбочка, явно не сулившая ничего хорошего. И верно, Гринграсс прильнула к нему, прижимаясь всем телом, и промурлыкала: – Ты жалкий идиот, если думаешь, что зелье выдохлось, – и вскользь коснувшись губами его губ, ушла, покачивая бедрами. Блейз зло посмотрел ей вслед, а затем, развернувшись, поспешил в библиотеку, убеждая себя, что он непременно что-нибудь придумает.

***

Едва он оказался в коридоре, плечи его поникли, он сгорбился, и устало прислонился к стене, чувствуя нарастающее раздражение. Он высказал отцу все, что думал, выдал ему свою сокровенную тайну, решив добить его, но легче по-прежнему не становилось. Наверное, ему теперь уже никогда не полегчает, это всегда будет давить на него, и вряд ли он когда-нибудь найдет в себе силы выпрямиться и пойти дальше, не оглядываясь. Как же он устал, как же был выпотрошен, зол. В голове до сих пор не укладывалось: как отец мог так с ним поступить, как с ненужным, абсолютно бесполезным, куском дерьма. Да наверняка собственное дерьмо в нем вызывало больше эмоций, чем родной сын. Драко с такой силой сжал зубы, что они жалобно скрипнули друг об друга, доводя его до белого каления. Схватив ближайшую вазу, мирно стоящую на столике, он с грохотом разбил ее о противоположную стену. Но и это никак не повлияло на воспаленные нервы. Ему бы хотелось сравнять с землей весь дом, – только тогда бы боль и ярость отступили, уступив свое нагретое местечко отчаянию. Хотя и оно не покидало его с той минуты, когда Джинни выскользнула из его рук, когда он был отшвырнут в сторону Томом, как тряпичная кукла – легко и безжалостно. От этого воспоминания, от осознания, что она принадлежит не ему, он вспыхнул моментом, как старая промасленная тряпка, и, схватив невысокий столик из-под вазы, с силой грохнул им об стену, а потом еще и еще. Он словно обезумел; он неистово колотил уцелевшими ножками по всему, что попадалось под руку – по горшочным цветкам, по висевшим картинам, по окну. Щепки, листья, керамические и стеклянные осколки летали по коридору, задевая его, но Драко их словно не замечал, ослепленный бешенством, не чувствовал физическую боль полностью погрязнув в душевной, что разрушала его изнутри. Он шатался как пьяный, перед глазами все плыло, ресницы слипались от крови, и она же застилала ему глаза, преображая светлый коридор в расплывчато-багряную карикатуру. Он упал на колени, жадно хватая ртом воздух, размазывая влагу по лицу, слипшимся волосам. Сердце стучало так громко в разом обрушившейся на него тишине, что ему казалось, словно кто-то выводит барабанную дробь по входной двери. Должно быть, оно слышно всем присутствовавшим в доме. И, наверное, это оглушительное биение сердца, а не грохот что он тут только что устроил, заставили дверь в конце коридора открыться, и кто-то, вышедший оттуда, – он видел это сквозь пальцы и склеенные сосульками волосы – со всех ног бросился к нему. – Малфой, – сквозь толщу воды ее голос – такой родной, такой нужный сейчас, неровными толчками проникал в его сознание; он бы узнал его из тысячи других. – Какого черта ты здесь делаешь? Он поднял на нее лицо, и улыбнулся. – Это правда ты. – Ну конечно я, кто же еще. Малфой, уходи отсюда, – прошептала она, хватая его за плечи. И сразу стало тепло, холод ушел, бесследно испарился, и от ее волшебных рук по нему пробежала горячая волна. Заиндевевшая оболочка громко трескалась, высвобождая его из мучительного плена, из его персонального ада. Он жадно набросился на нее, валя ее на усыпанный обломками, съежившимися рваными листьями, стеклом, пол, окинул безумным взглядом ее испуганное лицо, шею и голые плечи, выбивавшиеся из белой майки. И застыл, ослепленный воспоминаниями некогда прожитой ночи. На ней была точно такая же майка – возможно даже эта самая, – когда он впервые увидел что скрывается под ее одеждой: белая кожа с россыпью бледных веснушек, округлый покат плеч, мягкая, небольшая, еще по-девичьи острая грудь. Сглотнув, Драко с силой вжал пальцы в ее предплечья, заставив ее вскрикнуть от боли, осознавая, что может взять ее прямо сейчас на этом грязном полу, что он не просто может – хочет взять ее прямо сейчас, под носом у Тома. Но она этого не заслуживала, да и он бы себе этого никогда не простил. – Перестань, ты делаешь мне больно, – поморщилась Джинни, не сводя с него своих больших напуганных глаз. – Да что с тобой происходит? Драко бессильно уронил голову, и как котенок слепо уткнулся в нее, скуля от досады, касаясь губами ее кожи – подбородок, скулы, шея, ключица, одна-вторая. Пробежался рукой по изгибам ее тела, стараясь охватить всю, вплоть до круглых коленок, впитать ее контуры в свою ладонь, чтоб разглядывая ее пустыми вечерами, воскрешать в памяти ее облик, если она действительно не уйдет сейчас с ним. Дыхания отчаянно не хватало, голова кружилась, и он чувствовал, осознавал, что сходит с ума. От ее тесного тепла, от ее пронзительной близости, от бешено стучавшей в голове крови, от томительно разрывающегося сердца. Юбка задиралась под его настойчивыми ладонями, и Джинни смиренно одергивала ее, не сводя с него настороженного взгляда. Драко с головой окунался в кристальную лучистость ее глаз, пил горстями, алчно, нетерпеливо, ее взгляд, пытаясь навсегда запомнить ее такой – под ним, так сумасшедшее близко, во все глаза смотрящую на него, судорожно касающуюся его кончиками пальцев. – Уизли, уходи отсюда, беги как можно дальше, – горячо прошептал он ей на ухо, делая тщетную попытку поцеловать ее. – Нет! – Джинни увернулась и резко оттолкнула его. Драко, совершенно не ожидавший этого, свалился на пол; и Джинни тут же вскочила на ноги, пятясь от него, недоуменно моргая – он оказался таким легким, почти невесомым. – Почему нет? – плаксиво прохныкал он, а потом горько хмыкнул, представляя какая пред ней должно быть нелепая картина. Он валялся на полу, поломанный, перешагнувший через собственную гордость, в том же, в чем и проснулся сегодня утром – в одних в брюках и свитере, босой. Не видя перед собой никакой преграды, вся расколошмаченная им рухлядь тут же впилась, вонзилась в его голую кожу. – Я не могу, – жестко ответила она, как отрезала. – Почему не можешь? – он поднял над собой руки, протягивая их ей. – Что тебя здесь держит? Пойдем со мной. Она замотала головой так резко, что заколка слетела с ее волос, и они рассыпались по плечам. Вспыхнули в его помутненном сознании, лишая его окончательного покоя: еще немного и он набросится на нее как оборотень, рыча и скалясь, на свою жертву. С трудом Драко отвел взгляд, глазами натыкаясь на ее заколку. Серебряная змея, перекрученная в бесконечность. Она носила ее на своих волосах, носила этот символ Слизерина, как носила красную квиддичную форму – решительно и уверенно. Его руки, тщательно игнорируемые ею, бессильно упали. – Где ты это взяла? – Том подарил, – нехотя ответила Джинни, нагибаясь за ней, и стянула волосы в хвост, разом перекрыв ему кислород. – Ты дура, Уизли! – выдохнул он, качая головой. – С таким же успехом ты могла бы носить на голове венгерскую хвосторогу. Ничуть не опаснее, – при этих словах он поднялся на ноги и шагнул, протянув к ней руку с намерением сдернуть заколку. – Сними ее сейчас же! – Малфой, кажется, ты переходишь все границы, – она выцедила из себя его фамилию, словно это было грязное, оскверняющее ее язык ругательство, и отступила. – Это ты перешла все границы! – Мерлин знает, как он не хотел кричать, но ярость и страх за нее, полоснувшие его ледяным ножом, были ему не подвластны. – Ты хоть представляешь себе, что это может быть за вещь? Ты вообще понимаешь, где ты находишься? С кем ты находишься? – Понимаю. – И что, тебя это не смущает? – А чего ты собственно от меня хочешь? Ты сам вел меня сюда, так что же изменилось теперь? Да, действительно, что же теперь изменилось? Он еще недавно был полон решимости выполнить свое задание до конца, отдать ее Тому, смириться со своей судьбой и принять метку. Но затем он понял, что не сможет это сделать. Его любовь оказалась сильнее его разума. Именно поэтому он едва слышно пробормотал: – Пойдем со мной. Давай уйдем. – К-куда? – ее голос предательски дрогнул. – Не важно. Главное подальше отсюда. Она медленно покачала головой. – Я не могу. – Да какого черта, Уизли? Я знаю, ты не хочешь быть с ним, ты хочешь… – «быть со мной», но он не договорил. По ее напряженному замкнутому лицу невозможно было ничего прочесть, и сколько бы он не вглядывался, он видел лишь одно, всей душой отказываясь принимать это, – упертую решимость. – Хочешь быть со своей семьей. Это не твоя сторона. Она ощутимо напряглась. – Я не могу уйти. Я должна быть здесь. Я должна быть рядом с Томом. – Что ты несешь?! – Ты не понимаешь… Если б она сказала любое другое слово, что угодно, он бы так не отреагировал. А может и отреагировал, он ни в чем не был сейчас уверен. Молниеносным движением он оказался подле нее и выдернул несчастную заколку из ее волос, заодно вырвав и несколько длинных рыжих волосков. Заколка полетела в разбитое окно, а волосы – он сам не знал, зачем это делает, просто осознавал, что так надо, – Драко намотал на палец. Он действительно не понимал ни отца, ни ее, он даже не был уверен в том, что сможет понять то, что творится в его собственной голове. – Зачем ты так со мной? – жалобно спросила она. – Как? Я пытаюсь вытащить тебя из всего этого дерьма. – Не забывай, Малфой, ты сам меня в это втянул. Так что же тебе нужно сейчас? Он замер перед ней, в нескольких дюймах – неужели она знает, неужели Том ей все рассказал? Нет, этого не может быть, он не смог бы рассказать ей правду, не выдав себя. А судя по тому, как она цепляется за него, как многократно произносит его имя, предварительно вылизав его во рту, он ничем не дал ей понять, что использует ее. Всего лишь грязно, безжалостно использует. – Во что втянул? Он тебе, что все рассказал? – Неужели ты думаешь, что я такая дура и не смогу сложить два и два? Вы заранее придумали этот гнусный план, чтоб вернуть Тома на этот свет. Ты убил Невилла ради этого. Ты слишком далеко зашел, Малфой, чтоб отступать. И я тоже. Она ничего не знает. До сих пор ничего не знает. Странно, но он больше не чувствовал никаких эмоций, ничто не переполняло его, не кипело в нем, он был пуст, как разбитая им ваза. Лишь только горящие, болезненные царапины давали понять, что что-то все же осталось, не все притупилось. – Уизли, когда же ты, наконец, откроешь глаза? Он водит тебя за нос, прилюдно, ничуть не раскаиваясь, а ты этого не видишь. Объясни мне как такое может быть!? – Единственным кто водил меня за нос, был ты Малфой. Как ты там говорил? Возвращаешь Тома для меня, значит? Для меня?! Он промолчал, не зная что на это ответить, ведь она была права. Он действительно водил ее за нос. Она пристально взглянула на него, и он был готов поклясться, что в ее глазах мелькнула злость. – Уходи, Малфой, если хочешь остаться целым. Том не простит тебе увиденное в доме Реддлов. – А тебе выходит, он простил твой маленький адюльтер? – процедил Драко сквозь зубы. – Да, – просто ответила она. – Это была ошибка, он знает, что я люблю только его. Отец был прав, и он знал об этом. Он знал это всегда, знал так же, как и то, что Хогвартс основали четыре волшебника; что у него на руке пять пальцев; что он – маг; это было настолько естественно и само собой разумеющееся, что вылетело из его головы за ненадобностью. А сейчас эти слова навалились на него, наехали тяжелым локомотивом, разрезав его на куски, подмяв под собой. Его обуял немой ужас. На самом его дне от долгого сна пробудилось ужасающее чудовище. Оно горестно завыло, тревожно заметалось, обеспокоенное, очнувшееся, раздирая стальными когтями его внутренности. Он забыл, как дышать, в шоке уставившись на нее. И ему до тошнотворного отчаяния захотелось упасть, закричать, колотить ногами, кататься по полу в истерике. Большую боль не мог принести даже Круциатус. Зачем она так с ним? – Любишь его? – он даже сам толком не расслышал, как с его губ сорвался этот полувопрос-полустон. – Люблю, – твердо ответила Джинни, не пряча взгляд. Это она ничего не понимает, совсем ничего, один Том в ее мыслях, под ее веками. Она даже не знает, какое опустошение приходит после того, как все краски меркнут, а в ушах все еще звенит ее признание. – Мерлина ради, заткнись, – простонал он, прежде чем она сказала еще что-нибудь ранящее его так больно, и приблизился к ней вплотную, зажимая к стене. Их грудные клетки тепло соприкоснулись. – Уизли… – казалось ближе уже некуда – кончики их носов едва не соприкасались. С такого расстояния было трудно увидеть ее всю, целиком, и он, чуть скосив глаза, видел лишь одни глаза на белом лице и плавные дуги бровей. – Что? – выдохнула Джинни. Он облизнул пересохшие губы и в этот момент сам себе напомнил змею – скользкую, уродливую, свернувшуюся многочисленными кольцами. – Не отвечай сейчас, прошу тебя – подумай, я вернусь завтра утром. Подумай. – О чем… – начала она, но резко замолчала, когда он отрицательно покачал головой. – Я прошу тебя: одумайся. Вспомни родителей, братьев, Поттера, в конце концов, они тебя никогда не одобрят. Не простят. Она дернулась, как от пощечины, стремясь оказаться от него как можно дальше. Но Драко крепко прижимал ее, не давая пути к отступлению. Она вскинула на него свое, полное безысходности и какой-то пугающей смиренности, лицо. – Зачем тебе это, Малфой? Какое тебе дело до того как отнесется к этому моя семья? – Твое место не здесь! – Ты сам приволок меня сюда, так как кого черта ты сейчас строишь из себя святошу? Я не могу уйти. Уже не могу. Надо было раньше пытаться образумить меня. Но ты ведь был занят убийством Невилла и таская меня за собой по всем этим местам. Какого черта ты делаешь сейчас, Малфой? – Не много же времени ему понадобилось на то, чтобы основательно промыть тебе мозги! – Заткнись. Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о Томе. – Уизли, тебе надо уходить отсюда. Ты всех погубишь. Ничего не поменялось – она опять помотала головой, упрямо поджав губы. – Нет, я останусь тут. С Томом. Он заглушил в себе рычание, рвущееся из самого нутра. – Уизли, ну как можно быть такой дурой! – покачал он головой. А затем напряжение и вся эта ситуация заставили его нервно рассмеяться. Угодил в собственную ловушку. Он так долго и методично направлял ее в сторону Тома, а теперь пытается вытащить из той пропасти, в которую же сам же и столкнул. Вот только она не хочет покидать свой собственный мирок, имя которому – Том Реддл. – У тебя совсем крыша съехала? – спросила Джинни. Драко перестал смеяться и коснулся губами ее губ, всем телом чувствуя, как она вздрогнула. Он прижался к ее плотно сомкнутому рту, к ее напрягшемуся телу. Он не закрывал глаза, и видел, что ее отрыты тоже – широко и упрямо. Джинни твердо стояла на пятках, не поднимая подбородок, каменным изваянием, и Драко пришлось жалко сгорбиться, нелепо согнуть колени, чтобы их губы оказались на одном уровне. Но и это не помогло, а только мешало – в голову настойчиво лезли мысли о напрягшихся мышцах в ногах, вытесняя остальные. Она упорно сжимала зубы, не пропуская его язык внутрь. И лишь одно обнадеживало его в этой ситуации: ее руки не упирались протестующе ему в грудь, а безвольно висели вдоль тела. Он поймал их и силой сжал пальцы, до хруста. Джинни слабо поморщилась, глаза ее сощурились, а губы – он почувствовал своими – искривились углами вниз. Вниз же полетел и он, в разверзнувшуюся под ногами бездну отчаяния и страдальческой муки. Он подался еще вперед, хотя было уже невозможно, стукаясь лбами. Она затылком ударилась о стену и вскинула на него глаза, но промолчала. Хотя он бы предпочел, все что угодно, кроме этой мертвой тишины, пусть бы она рассердилась, обиделась, прогнала его, лишь бы что-нибудь сказала. Лишь бы открыла рот. Это была пытка, настоящее терзание, умирать в ожидании ее поцелуя, и знать, что возможно она никогда не даст его. Его никогда не было в ее мыслях, а он был прибит к ней с двенадцати лет, приколочен ржавыми гвоздями к ее глазам, к каждому волосу, к подушечкам пальцев. Он будет пригвожден к ней своей неистовою любовью до последнего удара сердца, до последнего вздоха своего жалобного умоляющего тела. Если она не ответит, он сойдет с ума, прольется соленым водопадом. – Ну же, давай… – хрипло пробормотал он, раздирая словами пересохшее горло, и уже готовый отступить, уйти. Сдаться. Она лишь еще больше распахнула глаза, доводя его до отчаяния. Совершенно ничего больше не соображая, он глухо простонал в ее замкнутый рот, влажно касаясь его губами: – Давай, Уизли, прошу, – должно быть, позже он будет раскаиваться за эти слова, презирать себя, но сейчас ничего не имело значение, ничего кроме… – Пожалуйста… – он зажмурился – было ослепительно больно смотреть на нее. И ее губы дрогнули. Она потянулась на цыпочках, задрав голову, давая ему разогнуться, выпрямить ноги, и вцепилась пальцами в его руки с такой силой, что они побелели. Их пальцы переплелись, ладони плотно сомкнулись. Драко был в абсолютном бреду, его бросало то в жар, то в холод; он то целовал ее нежно и неторопливо, то яростно набрасывался, кусая губы, сталкиваясь зубами, засасывая язык. И тяжело прерывисто дышал, пытаясь выпить ее до дна, выталкивал губами из нее все воспоминания о Томе. Молча говорил ей своим бешеным поцелуем то, как она нужна, как необходима, больше воздуха. Пытался рассказать ей как сильно он любит – задыхаясь, разваливаясь без нее. И вдруг ее руки выскользнули из его пальцев, легли ему на грудь, и задержались там на мгновение, слегка погладив ребра, а затем резко отпихнули его. Второй раз за последние полчаса. Драко слабо охнул, опешил, отступая от нее, смотря на нее, как на прокаженную. Джинни была абсолютно бела, веснушки казались неаккуратными чернильными брызгами, а глаза ее лихорадочно блестели. Она так и не отпустила руки, продолжая упираться ими в невидимую стену, что только что, бегло и неровно, воздвигла между ними. – Уходи. Уходи. Прошу тебя, Мерлина ради, уходи, – прошептала она. Голос ее дрожал и срывался до хрипа. Драко отступил еще на шаг – ее выставленные вперед ладони отталкивали его. – Пойдем со мной. – Уходи-уходи-уходи, – горячо зашептала Джинни. Она дышала часто и неровно, втягивая в себя спекшийся, каменный воздух. – Убирайся отсюда! – вдруг резко выкрикнула она, и лицо ее перекосилось. Драко с силой закусил нижнюю губу, отвернулся, и пошел, понурив голову, опустив плечи. – Я приду завтра утром, – пробормотал он, неуверенный в том стоит ли она еще в коридоре глядя ему вслед, или же уже ушла. Он как во сне, ничего не видя перед собой, спустился с лестницы, встав на последней ступени, и уткнулся лицом в перила, глубоко и размеренно дыша. И нашаривая в своей голове мимолетную мысль: она дышит тем же самым воздухом, пыльным и спертым в этом доме, что и он. Пусть хоть это их объединяет. Все же лучше, чем ничего. Ни-че-го. – Проклятье! – глухо пробормотал он, желая вцепиться зубами в темное дерево перил. Сделать все, что угодно лишь бы не думать о том, что она его прогнала. Лишь бы не думать о ней. Лишь вообще ни о чем не думать. – Да-а, парень, прошу тебя – не убивайся так. Драко даже не удивился – демон постоянно приходил, когда ему вздумается. Он поднял взгляд на Дреаса, и выдавил из себя жалкое подобие улыбки. А затем устало присел на ступень. – По-моему я сплю. Иначе что со мной творится? – Ты сам знаешь ответ на свой вопрос, – Дреас сел рядом. – Но я все равно отвечу: нет, ты не спишь – ты влюблен. Влюблен. Из чужого рта слышать это признание, было еще хуже, чем из своего собственного. Как он докатился до жизни такой? – Она уйдет со мной? – не выдержав, спросил он и затаил дыхание. Он должен узнать сейчас, он сойдет с ума, гадая, предполагая, что же она ответит ему завтра. – Этого я не знаю. Он ожидал какой угодно ответ, только не этот. – Не знаешь? А мне казалось, что ты умеешь видеть будущее, – протянул Драко, даже и не пытаясь скрыть своего разочарования. – Не умею. Я еще не достаточно высоко стою, – беспечно ответил Дреас, пожимая плечами. Малфой благоразумно не стал уточнять, что же это значило: чем меньше он знает о демоническом мире, тем лучше. Ему думалось, что своим незнанием он как бы ограждает себя от своей невеселой участи прислуживать демонам после смерти. И к тому же демоническая иерархия сейчас интересовала его меньше всего. – Откуда ты тогда узнал про трон? – Для этого не нужно даже видеть будущее, достаточно увидеть, как твой отец смотрит на Волдеморта. – Понятно, – протянул Драко, и, взглянув на потолок, пробормотал: – Я не хочу этого. Я сам себе противен. Внутри него бушевала настоящая буря. Рядом с ним находился могущественный демон, и, безусловно, он мог для него кое-что сделать, и это было так соблазнительно. А он давно уже перестал противостоять соблазнам. В тот самый миг, когда впервые поцеловал ее. – Ты можешь выжечь это из меня? – поспешно спросил он, боясь передумать. – Ты уверен, что хочешь этого? – демон вопросительно на него взглянул. Драко кивнул, затаив дыхание. Сердцебиение его тоже замедлилось. – Я могу лишь помочь забыть тебе это. Но рано или поздно все вернется на круги своя. Как бывало и раньше. – Твое заклинание Забвения выйдет помощнее, чем у Миллисенты, – задумчиво пробормотал Драко скорей самому себе. – Безусловно. Но какого тебе будет, когда лет через десять, а может и через двадцать, ты однажды проснешься и поймешь, что вся твоя прежняя жизнь была сплошным обманом? И что самое важное ты забыл? Драко скользнул по нему кислым взглядом, а потом, через плечо, поднял глаза на площадку второго этажа, натыкаясь там на одну лишь пустоту. Где бы он не находился, она всегда или над ним, иди под ним, и почти никогда – рядом. Он понял, что больше не сможет выдержать в этом доме ни секунды. Этот дом – словно одна сплошная гниющая рана. Этот дом – зияющая дыра в его сердце. Даже лестница под ним должно быть все еще помнит шаги Джинни, или отца, или Тома. И от всех троих его выворачивает наизнанку. От Джинни – от любви. От Тома – от ненависти. От отца – одновременно и от того и от другого. Всего лишь два чувства остались в нем. Любовь и ненависть. А затем ему пришло в голову, если он ее разлюбит, некому будет спасти ее, увести подальше от Тома, и она надолго останется с ним. До самой смерти. Он вздрогнул. Сейчас не самое подходящее время накладывать на себя Забвение. Он подумает об этом после того как она окажется в безопасности. – Пойдем отсюда, – пробормотал он.