Губами, пересохшими от жажды

Гарри наконец удалось избавиться от Колина Криви, умолявшего его остаться на вечеринке посвященной победе Гриффиндора над Слизерином. Высвободив рукав из его цепких пальцев, он поспешил сквозь толщу ликующих гриффиндорцев к проходу, ведущему в спальни. Не обращая внимания на голоса, окликавшие его по имени, на довольно чувствительные хлопки по спине, он поверх голов пытался рассмотреть рыжую макушку Рона. Но видел лишь разноцветное конфетти, мельтешившее перед глазами, и ярко-красные флаги с важно вышагивающим по ним золотым львом. Удостоверившись, что его друга здесь нет, Гарри проскочил мимо Дина, громко поздравлявшего его с поимкой снитча – Поттера всего перекорежило, – нырнул в спасительную тишину коридора и быстро поспешил в свою комнату. Если еще кто-нибудь скажет «снитч» и «Гарри Поттер» в одном предложении он не сдержится и заорет, раскроет правду: фактически снитч поймала Паркинсон, без нее он бы так и продолжал стоять ослом, и смотреть, как дерутся Рон с Забини. Едва Гарри распахнул дверь, как ему в нос ударил запах горелого воска, который казалось навечно обосновался в их комнате. Пройдя к окну Гарри распахнул форточку, втягивая легкими чистый воздух и повернулся, замерев перед ним спиной и не сводя глаз с колдографии Невилла. Кто-то заменил жалкие огарки, стоявшие вчера перед портретом на полноценные свечи, и они теперь тихо горели, бросая блики на улыбающееся лицо Невилла. – Привет, – пробормотал Гарри, улыбнувшись ему в ответ, – мы победили. И эта победа твоя, друг. С меня пять галлеонов. Он стоял так некоторое время, размышляя обрадовался бы Невилл этой победе, зная какой ценой она им досталась. Наверное, обрадовался бы, в конце концов, именно руки Гарри поймали снитч. Ветер мягко шевелил легкие занавески и его вечно растрепанные волосы. Несколько разноцветных ленточек упали с его головы и Гарри будто очнулся. Он и прошел к своей кровати, падая на колени перед сундуком, где хранились некоторая его одежда, книги, треснутый котел, и – а вот и она! Он извлек на свет старый пергамент – карту Мародеров. – Я замышляю шалость, и только шалость, – привычно прошептал Гарри, прикасаясь к ней кончиком волшебной палочкой. На пергаменте начали проступать очертания школы и окрестностей и точки обитателей замка с подписанными сверху именами. В гостиной Гриффиндора столпилось столько народа, что буквы наползали друг на друга, закрывая часть имен. Гарри даже и пытаться не стал отыскивать среди этой неразберихи своих друзей. Он все разворачивал и разворачивал карту, всматриваясь в нее, пока вскоре не наткнулся взглядом на точку «Рональд Уизли» в кабинете МакГонагалл в ее же компании. Должно быть, отчитывает его за драку во время матча. Гермиону он обнаружил в библиотеке. Покачав головой, Гарри подумал, что ничто в этом мире не сможет заставить ее изменить себе, а затем перелистнул страницу, всматриваясь в подземелья. Как он и подозревал, Паркинсон находилась в гостиной Слизерина. Он помимо воли представил, как она сидит у огня, поджав под себя ноги. Волосы она распустила и заправила за уши, сдувая попавшую на глаза непослушную челку. Их дети будут обладать точно такими же угольными волосами как у них, и… Интересно, какие у них будут глаза: карие, как у нее, или его зеленые. Поняв, о чем он только что думал, Гарри вцепился в карту, ненароком сминая ее. Выругавшись, он разгладил листы, большим пальцем погладив ее имя, выведенное черными чернилами. Наверное, уже бессмысленно противится чувствам. Он сидел на полу на коленях, разглядывая ее, долгое время, даже не почувствовав как ноги затекли под тяжестью тела. Он даже не слышал гулких шагов в коридоре, полностью погрузившись в свои мысли о ней. А когда дверь вдруг открылась, он испуганно подскочил. В ноги вонзились тысячи игл, и Гарри едва не упал, вовремя ухватившись за бортик кровати. Кое-как вывернувшись на негнущихся ногах, он сел на сундук, помяв под собой карту. Горячая краска залила его лицо – у него возникло такое ощущение, что Рон застал его за чем-то неприличным. Рон, застывший в дверях, посмотрел на него недоуменным взглядом: – Ты чего? – Да ноги затекли, – Гарри попробовал пошевелить пальцами и поморщился: ноги обдало кипятком. – Понятно, – буркнул Рон, проходя мимо него к своей кровати. – Что с тобой? – Гарри только сейчас обратил внимание, что вид у друга злой и понурый, как у побитой собаки. Засохшая кровь в уголках губ, свежий темный синяк под глазом, мятая квиддичная форма местами в присохшей грязи тоже делали ему мало чести. – Ты не был у мадам Помфри? – Нет. МакГонагалл запретила мне к ней обращаться, говорит, сам виноват. Гермиона с ней тоже согласилась и не стала меня лечить, а сам я не рискую убрать ссадины, мало ли, – мудро заметил Рон, расшнуровывая высокие ботинки и со злостью зашвыривая их пяткой под кровать. Гарри мимолетно обратил внимание, что видимо только он один переоделся после игры, ну еще и слизеринцы, убежавшие после окончания матча зализывать раны в раздевалку. Кроме Панси. Она, как и Рон, должно быть до сих пор разгуливала в форме. Только не в красной, а в зеленой. Цвет Слизерина. Цвет его глаз. Он нерешительно взглянул на друга. – Может, я попробую, – хотя медицинские заклинания у него получались не лучше, чем у самого Рона. Тот видимо подумал о том же самом, так как усмехнулся: – Спасибо, конечно, Гарри, но не стоит. Ты как никто должен знать, как шрамы украшают мужчину. Поттер при этих словах невольно дотронулся до шрама на лбу. Он его не беспокоил с конца пятого курса, последний раз после встречи с Волдемортом в Министерстве, и Гарри вспоминал о нем, только глядя на себя в зеркало. После той памятной встречи Волдеморт исчез, растворился в воздухе, и все опять обвинили Гарри во лжи. Министерских чиновников во главе с Фаджем, бывшими свидетелями возвращения Темного Лорда, уволили, скандал замяли и почти весь магический мир с тех пор был спокоен, считая, что Поттер больной, что он не в себе и с каждым годом выдумывает все более фантастические истории. А Дамблдор выжил из ума, раз верит каждому его слову. Впрочем, Люциуса Малфоя и остальных пожирателей все же посадили в Азкабан, наскоро придумав какие-то нелепые статьи о коррупции и злоупотреблении должностных обязанностей. Правда, пробыли они там не долго. – Не говори ерунды, – поморщился Гарри, – ты из-за этого такой злой? – Если бы. В качестве наказания МакГонагалл велела мне чистить толчки на восьмом этаже всю неделю. Чистить толчки! Домовые эльфы, что все дружно поувольнялись?

***

Грейнджер оглянулась, и Блейз послал ей одну из своих самых очаровательных улыбочек. Она насупилась и порывисто отвернулась, ускоряя шаг. Каблуки ее гулко отзывались в коридоре. Блейз усмехнулся; он шел за ней с тех самых пор, как встретил одну в замке. Он сворачивал в те же коридоры, что и она, поднимался по тем же лестницам, и ступал шагов на пять сзади, не обгоняя и не отставая, буквально преследовав ее, доводя ее до белого каления. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что Гермиона Грейнджер направилась в библиотеку. Он шел туда же, по пути действовав ей на нервы, и наслаждаясь своим маленьким триумфом. Однако перед самой библиотекой он обогнал ее и захлопнул дверь прямо перед ее носом. Зелье никак не подействовало на Блейза – он как презирал ее, так и продолжал презирать. Только еще к презрению добавилась злоба на то, что между ней и Роном что-то есть. Последнее у Забини никак не получалось искоренить из себя, да он и не особо старался. В библиотеке, помимо ее вечной надзирательницы мадам Пинс, сейчас таившейся где-то за стеллажами, находилось еще человек пять. Среди них он заметил Миллисенту Булстроуд. Удивившись про себя, Блейз прошел к ней, и сел на соседний стул, закинув ноги на стол. Милли недовольно на него покосилась: – Небеса сегодня упадут на землю – Забини в библиотеке, – пробормотала она, вновь переключая свое внимание на книгу. Блейз демонстративно раскланялся во все стороны, приложив руку к груди. – А я смотрю, ты решила превратиться в саму Грейнджер, – хмыкнул он, поднимая взгляд на Гермиону. Она как раз в этот момент скрылась за ближайшим стеллажом, он заметил кончик ее мантии и непослушный пышный хвост, затянутый резинкой у шеи. – О, ну, разумеется, слава всезнайки мне спать не дает, – скучающе произнесла Милли, даже не смотря на него. Она неторопливо листала книгу, ее взгляд мельтешил со строки на строку, а указательный палец торопливо бежал за ним. – Что читаешь? – вытянул шею Блейз, пытаясь заглянуть в книгу. – Не твоего ума дела, – буркнула Миллисент. Она склонилась над ней еще ниже. – Да ладно тебе, – миролюбиво улыбнулся Блейз и вырвал книгу из ее рук. – Ого, «Силы Забвения», – прочитал он на обложке, когда захлопнул ее. – Кого хочешь памяти лишить? Булстроуд нервно поджала губы, глядя на довольного Блеза. – Слушай, Забини, чего тебе надо? – спросила она. – Ты знаешь что-нибудь о Любовных зельях? – А что именно тебя интересует? Вот за это он и любил Милли: она никогда не совала свой нос в чужие дела. Не стала расспрашивать зачем это ему, для чего, просто ответила и все. – Главным образом только то, можно ли снять их чары. – Я полагаю, что можно. Почти все зелья и заклинания обратимы, – терпеливо ответила Милли. – А теперь будь так добр, верни мне книгу, и иди, поройся на полках. Могу поспорить, что там ты узнаешь намного больше, чем от меня, – и, отобрав у него фолиант, безошибочно раскрыла его на нужной странице, вновь погрузившись в чтение. – Слушай, Булстроуд, последний вопрос и меня нет. – Валяй. – Малфой что влюблен в Уизли? В Джинни, – добавил он. Мало ли она еще на кого из них подумает. Он вот в Рона влюблен. Не по своему желанию, правда. Блейз хмыкнул про себя: надо же, как много у них с Малфоем общего. К его удивлению, она резко развернулась к нему – Блейз даже чуть со стула не упал, до того резким и неожиданным это движение казалось от вечно флегматичной Булстроуд, – и округлила глаза. – Что ты сказал? – одним порывом выдохнула она. – Малфой влюблен в Уизли, – на этот раз утвердительно ответил Забини. Первое о чем он подумал, когда осознал, что Гринграсс не врала, это: какого черта Малфой тогда отпустил его с Джинни на свидание? Ну, это конечно было не совсем свидание, но все же... – Откуда ты узнал? – сощурилась Милли, подозрительно смотря на него. Весь ее вид излучал недоверие и удивление. – Гринграсс сказала. – Ну, да, она тоже знала, – забормотала Милли. – Она подслушала, когда он мне говорил об этом, – объяснила она. – Хм… почему именно тебе? – Блейз слегка расстроился и даже обиделся. Он должен был знать об этом. Он, а не Булстроуд с Гринграсс. – Ты бы его обсмеял. Не понял. Он очень стыдился этого. Блейз замер, прислушиваясь к себе, и без всякого удивления отметил, что он бы понял его. Он бы прекрасно его понял, мелкая Уизли и ему была симпатична. А потом Блейз нахмурился: теперь события той ночи приобрели совсем другую окраску. Джинни пришла к нему с просьбой встретиться с Малфоем и Малфой согласился. Он был посредником их встречи, после которой они исчезли, попутно грохнув Лонгботтома. Был связывающим звеном, сам не подозревая этого. Была ли тут его вина? Конечно, нет. Блейз достаточно долго и хорошо знал Малфоя, чтобы понимать, что он для достижения своей цели не гнушается никакими средствами. Он его просто использовал. Империус, а вовсе не любовное зелье, как он предполагал, стал основоположником той прогулки в лесу. Тут Блейз, наконец, осмыслил, что с ним происходило, откуда эти провалы в памяти. Малфой незаметно наложил на него заклинание и выпроваживал на каждом уроке в туалет. И так несколько дней подряд. Он с самого начала знал, что Джинни рано или поздно придет к нему, и вот ему повезло. Блейз действительно наткнулся под дверями на Джинни, просившую о встрече с Малфоем. Почему он сам с ней не встретился? Сколько бы времени не было потрачено впустую, и не пришлось бы накладывать на друга запрещенное заклинание. Малфой верно повернулся, у него съехала крыша, только это все объясняло. Заковыристым путем, добившись встречи с Уизли, – на ней должно быть, тоже был наложен Империус, иначе зачем ей Малфой? – он похитил ее из школы. А Невилла убил потому, что тот помешал его планам, неожиданно появившись на башне. Блейз даже обалдел от своей нелепой догадки, слишком уж дико и неправдоподобно она выглядела. Двадцать четвертого октября в Астрономической башне могло произойти все, что угодно, но только не это. Малфой не мог так поступить, у него же есть голова на плечах, какая бы дурная она временами ни бывала. Он же не рехнулся вконец – убивать Лонгботтома из-за девчонки Уизли, какой бы сильной не была его эта пресловутая любовь. Это что же в «Пророке» выходит правду написали? От одной только мысли что Малфой мог вляпаться в это сентиментальное дерьмо, блевать хотелось. Блевать так же хотелось и того сентиментального дерьма во что вляпался он сам. Малфою он сейчас ничем помочь не мог, да и не знал, чем можно в таком случае помочь. Если только насильно положить его в больницу Святого Мунго, но даже вряд ли это ему уже поможет. Сюда по тому, что он натворил, это неизлечимо. Зато свою ситуацию он мог разгрести и без убийств, тихо и мирно, нужно было лишь найти противоядие. – Понятно, – в конце концов произнес Блейз, ставя ноги на пол. Подымаясь со стула, он посмотрел на Милли, пристально наблюдающую за ним, и внезапно почувствовал прилив необъяснимого раздражения. – Надо было сказать мне, я бы не позволил этому случиться. – Воображай себя всесильным, – хмыкнула Булстроуд. – Тебе вообще плевать на него, да? – рассердился он, не понимая, как можно быть такой равнодушной, когда у Малфоя едет крыша, и он творит безумные, необъяснимые вещи. А она с самого начал знала, что с ним, и просто отпустила ситуацию, наверняка искреннее забавляясь, глядя, как он тащиться за Уизли, поджав хвост. Хотя… Возможно он сейчас несправедлив, как она могла забавляться, если наблюдать было не за чем. Малфой ни разу не дал понять, что с ним творится. Иногда, правда, он сидел на занятиях с таким отсутствующим видом, словно был где-то далеко-далеко за пределами школы. Он что в эти моменты мечтал о ней? Было трудно представить Малфоя, Драко Малфоя, мечтательно вздыхавшего по гриффиндорке, предательнице крови. Воистину небеса упадут на землю. – Мне не плевать, – холодно ответила Миллисента, и вновь уткнулась книгу, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Блейзу и не хотелось его продолжать. Он, больше не глядя на нее, пересек все столы и скрылся в одном из многочисленных проходов между шкафов, выискивая что-нибудь про любовные или приворотные зелья. Блейз уже полчаса болтался вдоль стеллажей, время от времени бросая взгляды на корешки книг, и медленно начинал закипать. Это все бесполезно! Он ведь может бродить тут многие годы и никогда так и не узнает, где книги с любовной магией. Только он подумал, что надо бы узнать это у того кто чувствует себя в библиотеке, как рыба в воде, как тут словно кто-то свыше услышал его молитвы, так как за следующим шкафом он наткнулся на Грейнджер. Она, согнувшись, опиралась локтями о подоконник. – Перед Уизли бы так нагибалась, – заметил он как можно громче, и к его радости она испуганно подскочила, моментом разогнулась и обернулась. Увидев его, она нахмурилась. – Чего тебе? – О, наверно ты тут совсем не меня поджидала, верно? Романтическое свидание? – проникновенным шепотом поинтересовался Забини. – Даже если так, тебе-то что? – ответила она так сухо и колюче, что позавидовала бы любая слизеринка. И отвернулась, словно потеряла к нему всякий интерес. – Любуешься видом? – Блейз встал с ней рядом, и ему тут же стало ясно, что она вовсе не наслаждалась картиной, открывавшейся из окна, а читала какую-то здоровую дряхлую книгу. Книга выглядела такой старой, что казалось вот-вот рассыплется в прах. Гермиона покосилась на него, оставляя это без ответа. – Я просто хотел узнать, где тут книги по любовным зельям, – сказал он совсем не к месту, но не торчать же ему весь день с грязнокровкой, ожидая, когда она соизволит спросить какого черта ему от нее надо. – Зачем тебе? – Гермиона уставилась на него еще подозрительней. Миллисента по сравнению с Грейнджер выглядела кроткой овечкой. – Тебе-то какая разница? – отозвался Забини точь-в-точь с такой же интонацией, как она недавно. Да она первая должна бежать к нему с банками противоядия наперевес, он ведь отбивает у нее парня. Блейз понял, что не сдержал ехидную улыбочку, только когда она скрестила руки на груди и меж ее бровей залегла глубокая складка. – Что у тебя на уме? – Тебя ебет? – огрызнулся он. – Минус пять очков со Слизерина! – Ты можешь мне просто сказать, где эти чертовы книги? – процедил Блейз сквозь зубы. Да что же это сегодня за день такой? Сначала одна сука вынесла ему мозг, потом другая взбесила своей невозмутимостью, а теперь и эта третья, чертова блюстительница правил. – В Запретной секции. – О… Это что же я не смогу их взять без разрешения преподавателя? – растерянно протянул он. Определенно, сегодня не лучший для него день. – Выходит, что так, – ответила Гермиона, и отвернулась от него, вновь утыкаясь в книгу. Блейз мельком окинул взглядом мелкие буквы, выхватывая из текста слова «некромантия», «ритуал», «жизненный сок», и расширил от удивления глаза. Да что б Грейнджер читала материалы про некромантию, такое даже в страшном сне не могло привидеться. Хотя может, просто одна глава в этой в книге посвящена ей. Раздираемый любопытством, он схватил фолиант с подоконника и закрыл его, обращая внимание лишь на обложку. Под протестующее «Эй!» Гермионы, Забини успел прочитать название книги, прежде чем буквы закрывала ее рука, выхватывая у него книгу. – Жутчайшая из магии? Демонология? – потрясенно пробормотал он, смотря на нее со странной смесью страха и уважения. – Какого черта ты этим интересуешься? Гермиона прижимала к груди книгу, смотря на него взглядом, пронизывающим до самых косточек. – Та страница, которую ты читала, про некромантию. Ты что решила вернуть к жизни этого Лонгботтома? Она гневно посмотрела на него, и развернулась, чтобы уйти, но его голос нагнал ее еще на месте. – Ладно, Грейнджер, прости за Лонгботтома. Спрошу тебя прямо: ты можешь мне помочь? – протянул он недовольно. Легче будет сразу вырвать себе язык, чем когда-нибудь повторить это вновь. Она подумала о том же самом, и ее лицо удивленно вытянулось, когда она вновь обернулась к нему, а складка залегла еще глубже, становясь похожей на старый втянутый шрам. Блейз стоял прямо, не сводя с нее прямого взгляда, без всяких присущих ему насмешек и иронии, не шелохнувшись, и ждал ответа. Ему казалась, что от ее ответа сейчас зависит вся его оставшаяся жизнь. И Рона. Да и ее тоже. – Кого ты собрался влюблять в себя? – как-то уж очень несчастно проговорила она. Блейза коснулся привычный холодок страха: Мерлин, она, что ли знает? Вполне возможно, из всех известных ему людей об этом Уизли мог рассказать только ей. А затем он возмутился, и страшно оскорбился. – Ты думаешь, мне не хватит своего обаяния, чтобы влюбить в себя какую-нибудь дурочку? – Ты сам знаешь, что я не дурочка, – с достоинством проговорила она. И это было совершенно неожиданно, своим ответом она привела его в полный ступор. Блейз даже захлопал ресницами, пытаясь сообразить, причем тут она. А когда до него дошло что это означает, взрыв хохота согнул его пополам. Блейз смеялся минут пять, никак не мог успокоиться, шокированный тем, какое у нее оказывается огромное самомнение. А по виду и не скажешь. – Грейнджер, – проскулил он, утирая с глаз слезы. – Грейнджер, – и вновь захохотал, до колик, до икоты. – А говоришь не дурочка! Как тебе могло прийти в голову, что я собираюсь приворожить тебя! Тебя! – с губ не сползала широкая довольная улыбка. Кому не расскажешь, все помрут со смеху. Гермиона открыла рот, а потом захлопнула его, заливаясь густым румянцем. – Так ты не меня хотел… А Джинни… При упоминании этого имени улыбка сошла с его лица, и оно вновь стало серьезным. – Что Джинни? Я не влюблял ее. Никто не влюблял. Это все Империо, – Забини тут же прикусил губу, поняв, что сболтнул лишнего. – Какое Империо? Ты про что? – отчего-то шепотом спросила Гермиона. – Ни про что. Так причем тут Джинни? – Так послушай, Забини, по-моему, настало время поговорить. Я рассказываю тебе все, что знаю, что узнала после нашего возвращения в Хогвартс, но ты в свою очередь делаешь то же самое, – решительно проговорила она. – Договорились? – и, видя его колебания, добавила. – Это касается Малфоя. Блейз вздохнул, а затем утвердительно кивнул.

***

Джинни потерянно смотрела ему вслед, разрываемая желаниями броситься за ним вдогонку и вернуться в свою комнату. Она даже не заметила, как непроизвольно сделала шаг вперед и тут же сморщилась от острой боли – осколок впился ей в ногу. Это был как знак свыше, как предупреждение, и она схоронила в себе мимолетную мысль пойти за ним. Так далеко, что и сама бы не смогла дотянуться. Вместо этого Джинни задрала ногу, чтобы посмотреть глубоко ли вонзилось стекло, да так и осталась стоять на одной ноге, ошарашенная, замерев от увиденной картины. По полу, среди всякого мусора, тянулись кровавые следы. И определенно они были ни чьи иными, как Малфоя. Это что нужно испытывать, как же должно быть больно внутри, чтобы не заметить, что все ступни изрезаны в кровь? Она опустила ногу и зажала руками рот, заглушая рвущиеся наружу сухие рыдания. Они больно скребли по горлу, просясь выйти, вырваться из нее, истошно ворваться в тишину коридора. Ей было до слез жалко себя. Верно, говорят, стоит бояться своих желаний. Ее желание, воплотившееся в жизнь, не приносило ей ничего кроме боли и страдания. Том был рядом, Том был наконец-то с нею. Но что же тогда мешало наслаждаться им? Ответ на этот вопрос, только что ушел, размазывая по полу кровь. Малфой путал ей все карты, призывая вспомнить о семье, а не радоваться такому долгожданному исполнению мечты. Она никак не могла понять, что ему от нее нужно, зачем он портил ей жизнь своим горьким и ощутимым присутствием. Да это была не ее сторона, но она была его, так зачем же он упрашивал ее одуматься и вновь вернуться к семье? Она шесть лет училась, жила в одних с ним стенах, но он не обращал на нее никакого внимания. Если б он протянул ей руку тогда, когда Том был всего лишь страницами старого дневника, она бы возможно приняла ее. Но сейчас все зашло слишком далеко, она зашла слишком далеко, чтобы разворачиваться назад. Том теперь тут, с ней, и назад пути нет. Голова шла кругом, нога острой болью выталкивала Малфоя из мыслей. Девушка, не вполне понимая, что делает, растерянно похлопала себя по бокам, но это было бессмысленно: ни на майке, ни на юбке карманов не было. Да даже если бы и были, палочки там она все равно бы не нашла – Том утром забрал ее. Он боялся, что она убежит. Джинни не понимала, как он может ей не доверять, ведь она сделала все, чтобы доказать ему свою преданность. Она бросила свою семью, изменила им, она помогла возродить его, сущее зло, отдала ему свою кровь и слезы, отдала ему всю свою любовь. Она отступила в тень, предав саму себя ради его одного. А он отплатил ей такой ценой, забрав у нее палочку. Она с тошнотворной горечью поняла, что он совсем ее не знает, совсем не понимает. Она бы уже никуда не убежала. Ведь не убегают от того, к чему стремились. Не бегут от своей любви. Не бегут, прикованные цепью. Он сковал ее еще тогда, когда она, будучи одиннадцатилетней девочкой, посвятила ему свою душу и свое сердце. Порез саднил, и ей хотелось его залечить, а еще хотелось чем-нибудь заняться, только лишь бы отвлечься от печальных мыслей. Поэтому Джинни вошла в первую попавшуюся ей дверь, смутно надеясь, что палочка там. Первое, что бросилось ей в глаза, это связанный по рукам и ногам Люциус Малфой. Раньше она и помыслить не могла, что кто-то из ныне живущих может загнать его в ловушку, это даже и представить было невозможно, но глаза говорили обратное. Джинни растерянно замерла на пороге. Люциус до ужаса, до дрожи в коленях, походил на своего сына, и на какое-то жуткое, тревожное мгновение ей показалось, что перед ней Драко. – Добрый день, мистер Малфой, – усмехаясь, сказала она, проходя в комнату и закрывая за собой дверь. Он не ответил ей, но его глаза выдали чувство, охватившее его. Ярость. Все что он ощущал в этот момент, это была бешенная, полыхающая ярость. – Да-да, я тоже рада вас видеть, – с издевкой, медленно, копируя его манеру общения, протянула Джинни. Ее мозг лихорадочно работал: из этой ситуации можно извлечь выгоду в свою пользу. – Ты! – прошипел он так люто, так ненавидяще, что Джинни отступила на шаг, слегка испугавшись. Но он бы все равно ничего не мог с ней поделать. – Будь проклят тот день, когда я подкинул тебе дневник, – его переполняло столько негативных эмоций, что он плюнул ей под ноги. Джинни не сомневалась, будь в его руках сейчас волшебная палочка, она тут же упала бы замертво. Да даже будь он просто свободен, он бы порвал ее голыми руками. Она не понимала, чем так прогневала его. Но все это лишь влетело в ее голову и незаметно покинуло ее, не оставив следа. Все, кроме его слов… Он был прав, и она кивнула ему, подтверждая это. Тот день действительно проклят. Он располосовал ее жизнь на две части. Безмятежное, счастливое – до, и беспокойное, разрушающее ее – после. И ей никогда не стать прежней. – Он уже проклят, – сухо проговорила она. – Вы не знаете где моя палочка? Малфой видимо уже смог взять в себя в руки, так как губы его больше не ломались в презрительную линию, и краснота спала с лица, к нему вернулась его обычная бледность. – Ты думаешь, я тебе скажу? – его голос просто сочился брезгливостью и плохо скрываемым раздражением. Джинни поставила стул прямо пред ним, и устало присела на него. – Почему бы и нет? Я не сбегу. – Почему я должен тебе верить? – Вы и не должны. Вас я могу обманывать сколько угодно, но Тома – никогда, – холодно заметила Джинни. Он окинул ее насмешливым взглядом. – Ты еще большая дура, чем я предполагал. – Можете оскорблять меня, сколько вздумается, мне все равно. – Это не оскорбление, девочка, – тихо заметил Люциус. От его тона, веющего могильной холодностью, у Джинни мурашки по коже пошли. Даже связанный он оставался королем положение, внушал ей страх. Нахмурившись, Джинни упрямо вздернула подбородок, намеряясь сбить с него всю спесь. – Кто это вас связал? – довольно резко, и чуть ли не с отчаяньем, спросила она. – Тебя это не касается. – Ну как же, ведь я застукала вас в таком неудобном положении, – хмыкнула она. – Ваш сынок? Разумеется, это был он. Том с Беллатрикс еще утром покинули дом, и тут больше кроме них и домовых эльфов никого не оставалось. За что же он это его так интересно? – Может и так, – подтвердил Люциус, равнодушный и полный достоинства. У него был такой невозмутимый вид, словно он видел перед собой всего лишь насекомого, способного вызывать лишь раздражение. – Как же плохо вы воспитали своего сына. Нормальных отцов дети не привязывают к стулу, – не сумев быстро сообразить ничего лучшего, проговорила Джинни. – Не тебе мне говорить о воспитании. Что насчет твоих родителей? Посмотри, как они воспитали тебя. Мой сын просто связал меня, вспылив из-за пустяковой ссоры, но он не предавал меня. Это был удар ниже пояса, и у Джинни перехватило дыхание. Его слова вырезали из нее кусок сердца, на живую, без обезболивания, небрежно бросили на пол и раздавили. Легко и безжалостно. Оно лопнуло под подошвой с отвратительный хлопком, забрызгав кровью ее и пол. И было так больно, так ослепительно больно. Долгое время она держала эту боль под контролем, по крохотной капле извлекая из себя, а теперь же она вся выплеснулась на нее, не дав даже вздохнуть, обожгла до шипения, как перебродивший гной бубернота. Он был прав, он был тысячу раз прав, она действительно не может его судить. И своих родителей тоже не может, кто виноват так это только она. Целиком и полностью ее вина. Она – предатель. – Где моя палочка? – ломким голосом спросила Джинни, поднимаясь на трясущиеся ноги, и желая выйти из этой полутемной, душной комнаты. – Где моя палочка? – повторила она едва не плача. – Понятия не имею, – отозвался Малфой-старший. – Вы скажете мне, где палочка, а я развяжу вас. – Я в этом не нуждаюсь. – Действительно ли? Я перерою весь дом и рано или поздно найду ее, но вы не сможете выбраться без моей помощи. Или вы хотите, чтоб вас в таком состоянии застали Том с Лестрейндж? Люциус сжал зубы, и его злой взгляд полыхнул ее горящие щеки. – Ты играешь с огнем, девочка. Поначалу она хотела ответить, что ей уж не страшно. Что нового ей может преподнести огонь? Она уже давно сожгла за собой все мосты, ведущие к родным, к друзьям. Из-за нее умер Невилл, и обратной дороги уже не было. Дороги вообще уже больше никакой не было. Она останется навсегда в этом доме, похоронив в нем всех, кого когда-то так любила, аккуратно сложит их в одну общую могилу, чтоб потом, долгими дождливыми вечерами, грызя себе руки от бессилия, не мочь различить, где кто зарыт. Где мама, вся изреженная морщинами, абсолютно седая, где Гарри, поникший и усталый, где разгневанный, недоумевающий Рон, где папа, братья, Лиззи, Гермиона, однокурсники. Они будут все вместе, подсыревшая от слез, одна сплошная масса, переплетенье рук и ног, многие пары разных глаз, закрытых, плотно зажмуренных, ведь им теперь так больно смотреть на нее. А вот она не сможет отвести глаза от них, они всегда будут напоминать ей о том, какая же она дрянь, какая эгоистка, забывшая все чему ее учили, все, что в нее вложили с детства. Вряд ли тогда в ней останется еще что-нибудь человеческое. Только разъедающее раскаяние. И когда не останется и его, она достигнет самого дна. Но Джинни промолчала. Слова ни к чему, он все равно не поймет, никто ее не поймет. Она сама себя понимает с большим трудом. – Одно дело унизится предо мной, другое перед ними, – невнятно пробормотала она, сглатывая комок в горле. – В столе. – Что? – его слова не сразу ворвались в ее помутненное сознание. – Палочка в столе, – раздраженно повторил Люциус. Джинни чуть ли не бегом бросилась к столу и выдвинула ящик. Ее палочка лежала поверх чистых пергаментов, и она тут же схватила ее, старясь как можно быстрее оказаться подальше от Люциуса Малфоя. Его тяжелое присутствие сзади давило на нее, чуть не вжимало в стол. Рядом со своей палочкой Джинни с удивлением заметила еще одну и моментально узнала ее, не могла иначе, ведь ею ее Том был вызволен из дневника, ею она была спасена от авроров. И ею же был убит Невилл. Палочка Драко Малфоя. На секунду задумавшись, как она тут очутилась, Джинни прихватила и ее тоже. Не поворачиваясь к Малфою, она дошла до дверей на подгибающихся ногах и быстро засунула палочку за майку. И только после этого посмела посмотреть на него. Люциус глядел ей в ответ с холодной любопытством, если он и заметил контуры палочки у нее на животе плохо скрываемые тонкой тканью, то, к облегчению девушки, вида не подал. И она на всякий случай спрятала ее под майкой за спиной. – С вами приятно иметь дело, – пролепетала она и взмахнула своей палочкой, освобождая его от пут. Веревки упали на пол с такой легкостью, что она даже ощутила легкий укол зависти. Вот бы и ей так легко освободится от своих оков. – Не подходи к моему сыну, – процедил он сквозь зубы, растирая затекшие руки. – Что? – удивленно протянула Джинни. – Оставь в покое моего сына. Из-за тебя у него могут быть неприятности. Он всего лишь глупый мальчишка, не способный справиться со своими сиюминутными желаниями и собственным телом. Джинни даже открыла рот от неожиданности. Желаниям? Телом? Мерлин, да он знает об их ночи! Знает, а значит расскажет и Тому. О нет, нет, нет. – Что вы хотите этим сказать? – собрав все свое мужество и остатки самообладания, спросила она, с облегчением слыша, что ее голос на удивление тверд. Чего не скажешь обо всем остальном. Ноги вот-вот грозились подогнуться, а в горле что-то жалобно дребезжало, и ей казалось, что еще чуть-чуть и он услышит, как звенит ее напрягшаяся в струну душа. – Только то, что сказал, неужели так трудно понять, – он поднялся на ноги и окинул ее, полным презрения и какой-то унижающей жалости, взглядом. – Драко во всех подробностях рассказал мне, что произошло между вами, и как потом жалел, что вымазался в твоей грязи, дотронулся до такой падали. – И поэтому связал вас, да? – с сарказмом поинтересовалась Джинни. – Естественно, нет. Он хотел получить метку, прямо сейчас, но я отказал, вот он вспылил. Его можно понять – он выполнил свое задание, и рассчитывает на награду. – Невелика награда, – хмыкнула Джинни, прислоняясь к косяку, ноги ее больше не держали. Она не была уверена в том, что хочет знать это, но правда давно уже стремилась наружу, и не было больше смысла ее утаивать. Она должна знать все, не какие-то жалкие огрызки которыми напичкал ее Том, а все полностью, от начала до конца. Все без утайки. – Зачем вам понадобился Том? Неужели все это ради того, чтоб он снова стал человеком? – Это долгий разговор. – Действительно, я же очень спешу, – Джинни скрестила руки на груди, и осталась неподвижно стоять, выжидающе глядя на него. – Не могу понять, чего в тебе больше дурости или дерзости, – как-то уж добродушно хмыкнул Люциус и наколдовал ей стул. Джинни рухнула на него, наградив его взглядом со смутно читающейся на дне благодарностью. Он сел тоже, положив подбородок на сплетенные пальцы, локти его упирались в стол и он начал говорить, в своей обычной манере, презрительно растягивая слова: – Любая другая на твоем месте уже бы сложила все паззлы вместе и получила бы цельную картину. Но ты… Ты или непроходимая идиотка, или слишком наивна. Впрочем, одно другого не исключает. Как ты уже, наверное, знаешь, этот безмозглый дурак Поттер, вернул мне дневник, чтобы спасти грязного домового эльфа. Ради этого жалкого существа вернуть мне то, благодаря чему вы едва не погибли в Тайной комнате! Должно быть, мозгов у него меньше чем у самой плешивой курицы. Но оставим это на его совести. И как ты возможно знаешь, после того случая в министерстве, когда мне не удалось добыть пророчество, Темный Лорд разгневался и я был наказан. Судьба так распорядилась: и вот мне необходимо было вернуть расположение Хозяина. Как только мне удалось покинуть Азкабан, я, имея на руках обугленный и, как я тогда считал, абсолютно бесполезный дневник, начал действовать. Несколько месяцев я просидел взаперти, накладывая на дневник различные заклинание, и вот, когда я уже совсем было отчаялся и едва не спалил дневник, он мне открылся. Я прочитал всю вашу переписку с Томом… Джинни при этих словах пунцово покраснела, но Малфой не обратил на нее никакого внимания, продолжая рассказывать: – …и мне в голову пришла одна идея. Безумная, шаткая, но все же мы решили рискнуть. Мой лорд меня одобрил, хотя и был настроен очень скептически. Я приказал Нотту, однокласснику Драко следить за тобой… – Почему не ему самому? – не удержавшись, спросила она. – Я не мог позволить, чтобы мой сын шпионил за предателями чистокровных. К тому же так велел Лорд. Нотт докладывал нам все о тебе, он же и рассказал нам, как ты на четверном курсе встречалась с каким-то когтевранцем, а затем променяла его на однокурсника Поттера, но и его ты вскоре оставила. И я обрадовался: должно быть, ты не можешь быть ни с кем, так как по-прежнему мечтаешь о Томе. Такие люди, как ты и вся твоя семья, предсказуемы, потому что слишком честны, и слишком большое значение предают любви. Мой план все еще был шит белыми нитками, но все обернулась в тот апрельский день, когда Теодор принес нам твой дневник. Он выпал из твоей сумки, когда он заклинанием разорвал ее, и ему удалось сделать незаметно копию. Джинни сжала кулаки. Какая же она дура! Ведь с первого же курса было ясно, что дневники не приведут ни к чему хорошему, что от них одни неприятности. Но без них она не могла. Выводя в тетради каждую строчку, ей мерещилось что вот-вот Том ей ответит, и всякий раз, видя пустые строки меж своих, сердце ее падало, но она упрямо продолжала верить, раз за разом выводя свои мысли острым пером. Ей стоило некоторых усилий вновь включиться в повествование Малфоя. – …раз я не мог добыть моему Лорду пророчество, я решил вернуть ему его тело, молодое и крепкое, какое было у него в шестнадцать лет, какое было заточено в дневник. С помощью тебя, разумеется. А еще, точнее, с помощью твоей любви. Я в отличие от Лорда, простой человек и знаю, какой силой и мощью может обладать любовь. Особенно любовь отчаянной смелой девчонки, так долго хранимая и оберегаемая ею. Потребовалось еще некоторое время, прежде чем начать воплощать наш план в жизнь. На сей раз задание было отдано Драко, в обмен на метку. Он с радостью согласился обвести тебя вокруг пальца. Это он посылал тебе сны про Тома, и именно он пролез к тебе в сознание, чтоб ненавязчиво напомнить, где сейчас дневник, а дальше все пошло как по маслу. Стоило тебя только чуть направить, как ты сама побежала к нам в объятия. Признаться, все оказалось намного проще, чем мне казалось. Ну а что произошло той памятной ночью в астрономической башне тебе известно. На Лонгботтоме было заклятие Империус, мы заранее выбрали его в жертву. – Почему именно он? Почему Невилл? – прошептала Джинни. Все то время, что Люциус говорил, она сидела, раскрыв рот от ужаса, с силой царапая ногтями лицо, и сейчас оно все было в горящих полосах. Но это мало интересовало ее. Вся та боль, вся та вина, что она чувствовала той ночью вновь обрушились на нее, умноженные многократно. И сквозь грохочущий поток, оглушающий ее, она явственно различала, что Невилл умер из-за нее, только из-за нее одной, из-за того, что она посмела влюбиться в Тома Реддла, будущего Темного Лорда. – Он слишком дерзко вел себя в Министерстве, – просто ответил Люциус. – И как… как вы собрались возвращать Тому-Кого-Нельзя-Называть тело Тома? – О, скоро ты сама все увидишь. Ты – почетный гость. – Почетный гость… – растерянно повторила она. – А если я не хочу на этом присутствовать? – Это уже никого не интересует, это уже решено. – Разве возможно вернуть к жизни живого человека? – Он и не человек, он, как и прежде, всего лишь воспоминание. – Он не похож на воспоминание, он совсем как живой. Он… такой осязаемый, – она не смогла подобрать слово лучше. Губы Люциуса изогнулись в едва заметной усмешке: – В чем ты могла собственноручно убедиться. Джинни залилась краской и мысленно дала себе затрещину. – В тот раз он смог выйти из дневника, поддерживаемый моей энергией, но сейчас я вовсе не чувствую усталости. За чей счет он материален сейчас? – и едва она спросила это, как ответ пришел сам собой. – Невилл, – прошептала она. – Да. Твой друг умер раньше времени и его энергия все еще находиться в этом мире, но и она исчезнет вскоре, и когда это произойдет, Том будет существовать поддерживаемый энергией Драко. – И вы… вы пошли на это? Это же ваш сын! – ахнула Джинни. – Это же убьет его! – Этого не произойдет, Драко лишь резервный источник, на случай если что-то пойдет не так. Но смею уверить тебя в том, что Церемония произойдет до того как энергия Лонгботтома покинет этот мир. – Да вы все просто сумасшедшие! – воскликнула Джинни, не смея поверить в услышанное. Как можно быть насколько преданным своему Хозяину, чтоб ради него подвергнуть собственного сына смертельной опасности?! – Но ведь и ты в выигрыше, Джинни, твоя столь долгожданная мечта сбылась. Всего-то потребовалось, что поменять сторону и убить друга. Невелика цена ради того, о чем ты жаждала пять долгих лет. – Это очень дорогая цена, – возразила она. – И если бы я только знала, я бы… – Ничего бы не изменилось, – покачал головой Малфой. – Даже если бы ты знала, чем должна заплатить, ничего бы не изменилось. Я же говорил, мы тебе помогли. Немного зачарованных снов, немного Империо наложенных на других людей, ты должна была прийти к этому по своей воле, поэтому на тебя нам было запрещено его накладывать, немного Эйфорической настойки с добавлением макового сока, и все кусочки паззла сложились воедино. – Эйфорической настойки? – протянула Джинни. А потом на нее накатило озарение. – Тогда на Астрономической башне… – едва слышно промолвила она. – Именно. На самом деле ты хорошая, светлая девочка, и ты не могла быть настолько ослеплена своим счастьем, чтобы позволить убить своего друга прямо под твоим носом. Розовый сироп твоей подруги, припоминаешь? Джинни медленно кивнула. – А она..? – О нет, нет, разумеется, она не была в курсе, что на самом деле дала тебе. Она тоже была под Империо. Значит, отчасти здесь не было ее вины, и это немного успокаивало хоть и недостаточно, чтобы чувствовать себя безгрешной и жалкой. Она позволила убить Невилла, потому что была не в себе. Но он все равно погиб из-за нее одной. Она заскулила как раненное животное, зажимая рыдания в груди, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сухие рыдания жгли ее тело, подходя к горлу. Какая же она идиотка! Где были ее глаза, где была ее голова! Как она могла повестись на этот дешевый спектакль! Ее иллюзия развалилась, как старый трухлявый сарай возле «Норы», и на этот раз окончательно. Ее сердце разрывалось от боли, ее душа трещала по швам. Ей хотелось только одного – забиться в самый темный угол и выть там, выть, рыдать, пока ее сердце – измученное, многострадальное сердце – не остановится, не в состоянии пережить весь этот кошмар. Она попала в ловушку, поставленную ею же самой. И если бы только она могла все исправить. Но ведь прошедшего не вернешь. Джинни сумела взять себя в руки и спросила: – Что насчет Тома? – А что насчет него? – Зачем я ему? – Ты нужна ему, без тебя он долго не протянет. – Что это значит? – Если энергия Лонгботтома поддерживает его физические силы, то ты же подпитываешь его эмоционально. Снова. Держу пари, ты могла почувствовать, когда Том приобретал свою… осязаемость . Выходит когда она потеряла сознание в парке, Том вытягивал из нее силы, чтобы стать материальным, а не тем бестелесным духом, которого она видела на башне. – А после, что будет после церемонии? – Джинни потребовалось собрать все свои силы, чтобы рассуждать логически, мыслить трезво. – Тело Тома объединиться с душой Волдеморта, и он станет если не бессмертен, то долговечен точно. – А что будет со мной? – То, что решит Том. Не думаю, что он убьет тебя. Он слишком к тебе привязался, могу даже с уверенностью сказать, что он испытывает к тебе некоторые чувства. Больше не говоря ни слова, не задавая ни единого вопроса, она поднялась на ноги и пошла вон из этой комнаты. Пелена слез застила ей глаза, и Джинни споткнулась о порог. Ей с трудом удалось сохранить равновесие, уцепившись за дверной проем. Выпрямившись, Джинни бегом бросилась в свою комнату, захлопывая за собой дверь. Она прислонилась к ней спиной, зажмурившись, и только теперь, оставшись одна, могла дать вволю рыданиям. Но они почему-то не шли, все еще оставаясь в горле, мешая нормально дышать. Лишь слезы стекали по мокрым щекам; они наверно уже никогда не покинут ее, чем чаще она плачет, чем больше их приходит. Джинни сухо всхлипывала, царапая ногтями сначала лицо, потом руки, а затем и грудную клетку. Ей хотелось пробиться сквозь нее, чтоб вырвать из себя это никчемное ненужное сердце, хотелось стать бесчувственной, ко всему равнодушной, хотелось больше не ощущать эту опустошающую боль, проникнувшую во все ее тело, вплоть до кончиков ресниц. Часто-часто вдыхая, она упала на кровать и тут же почувствовала, как в бок что-то воткнулось. Джинни села, доставая из-под майки палочку Малфоя. Первым ее желанием было переломить ее пополам, как и он переломил ее. Он она не могла себя заставить это сделать, это все-таки волшебная палочка. Она осторожно повертела ее в пальцах, разглядывая. Палочка была ничем не примечательна, не слишком длинная, не слишком короткая, гладкая на ощупь, как и сотни других. Она закрыла глаза, но веки слезам не помеха, и они пробивались под ними, капая на руки, и словно обжегшись, она отбросила палочку на пол. Джинни судорожно всхлипнув в очередной раз, подивилась: какая же она была дура! Что она натворила! Ослепленная своей любовью, она наплевала на всех, не видела перед собой ничего, кроме Тома, и шла напролом к своей мечте, шла по головам и чувствам близких для нее людей, не заботясь ни о чем. И вот теперь, когда идти больше не к чему, она поняла, что наделала. И ей нет оправдания, так же как и прощения. И как бы ей сейчас не хотелось повернуть время вспять, ничего уже не исправишь, не изменишь. Она уткнулась лицом в подушку, с силой прикусывая губу и ненавидя себя с такой силой, которую никогда не испытывала ни к кому. Даже к Волдеморту. Чем она лучше его? Ничем, она такая же грязная, такая же жестокая, такая же тварь бессердечная. Как она посмотрит в глаза Гарри, когда встретит его? Ведь именно благодаря ей Волдеморт обретет молодое тело. Он возненавидит ее, возненавидит так же сильно, как и она себя. И все это ради него. Том. Том. Том. Одно это имя вызывало в ней шквал эмоций, бурю чувств. Здесь было все: и ненависть, и любовь, и тоска, и боль, и гнев. Она тонула в этих волнах, захлебывалась им, захлебывалась своими слезами, словами Люциуса. Где-то в области солнечного сплетения в ней зияла, давя своей омерзительной пустотой, зияющая дыра. Она прорвала ее насквозь, подталкивая все внутренности в сторону, вверх к горлу, они смешивались вместе с подступающей тошнотой, желая сбежать из этого тела, не выдержав соседства с такой грязной душой. Ее бил озноб, колотило так, что ей казалось, что кровать под ней ходит ходуном. Такую боль, такую мерзкую гадливость, она не ощущала никогда в жизни, и вряд ли у нее хватит сил еще раз когда-либо пережить эту безмолвную истерику. Она рыдала, гнетенная своей любовью, своим предательством. Джинни казалось, что ей никогда не избавится от облика Тома, от воспоминаний о нем, не отмыться от его прикосновений. Он будет ее мучить всю оставшуюся жизнь, навечно поселившись в ее памяти. Она теперь ничуть не лучше самого жалкого Пожирателя смерти, на ней теперь тоже выжжена метка в образе Тома, не видимая всем остальным. И в этом помог ей никто иной, как Драко Малфой. И едва осознав этой, Джинни, как интерфал, медленно и слепо, поднялась на ноги, подобрала его палочку и, не задумываясь трасфигурировала ее в деревянный браслет в виде оковы. Растерянно повертев его, она натянула его на левую руку. Приковала себя к Малфою.