Губами, пересохшими от жажды

Панси раздраженно покосилась на часы, как ей показалось, уже в десятый раз за это утро. Она находилась в общей гостиной Слизерина в наглухо застегнутой школьной мантии, стоя возле выхода, представляющего собой широкую арку, украшенную каменными лозами винограда. Мимо проходили студенты ее факультета, кивками приветствовавшие старосту. И с каждой минутой их поток редел, пока, наконец, она не осталась в полном одиночестве. Догадка уже давно маячила перед ней, но ей хотелось, чтобы сегодня было по-другому. Прождав еще пять минут, Панси глубоко вздохнула, направляясь в спальни. По пути она натолкнулась на Нотта. – Он что опять проспал? – возмутилась она, поймав его за рукав. Тот послушно остановился. – Забини-то? – равнодушно спросил он. – Ага, все еще дрыхнет. – Мог бы и растолкать его, – негодующе заметила она, и уже забыв про Теодора, поспешила в мальчишечьи комнаты, размышляя, что сделает с Блейзом, если по его вине опоздает на урок. В его комнате, отдернув полог уже с приготовленной возведенной палочкой, для того, чтобы выплеснуть на него холодную воду и тем самым дав ему понять, что она думает о нем, Панси так и замерла. Рука бессильно опустилась вниз. Блейз, как и следовало ожидать, еще сопел, но не это так поразило ее – а Малфой, дрыхнувший, как ни в чем ни бывало, в чужой постели. Она зачарованно смотрела на него: Драко был ужасающе грязен, особенно ботинки и колени, засохшая грязь с которых уже успела осыпаться на постельное белье, даже лицо — и то все было в разводах. А заметив его руки, она и вовсе чуть не лишилась чувств. Его руки, всегда тщательно ухоженные и идеально чистые даже после тренировок, сейчас были все в полопавшейся черствой грязи, в засохшей грязи, с разбитыми костяшками. – Забини, – тихо позвала она Блейза и потрепала его по плечу, перегнувшись через Малфоя. – Забини! Он распахнул глаза и уставился на нее, со сна не совсем соображая, кто перед ним. – Блейз, что он тут делает? – все тем же шепотом поинтересовалась она, кивком головы указав на Малфоя; Блейз чуть приподнял голову и посмотрел на него мутным взглядом, а после пожал плечами и, откинувшись на подушку, вновь уснул. Панси снова растолкала его. – Да, Блейз, проснись же ты наконец. Малфой в твоей постели! Он снова бестолково уставился на нее, а потом медленно сел, и одеяло соскользнуло с его голой груди. – Что надо-то? – просипел он. – Как ты меня уже бесишь! – прошипела Панси. – Ты в курсе, что ты не один провел эту ночь? – Уизли? – тупо спросил он, моргая. Она едва воздержалась от того, чтобы не закатить глаза, а после дать ему хорошенький подзатыльник. – Не угадал. Малфой. Блейз медленно повернул голову, и секунд десять, не отрываясь, смотрел на друга; Панси уже вся изнывала в ожидании того, когда он уже начнет соображать, но молчала, давая его тугим мозгам разработаться. Он перевел взгляд широко распахнутых глаз на нее. – Это что Малфой? – прошептал он. – Нет. Соплохвост. Ну, разумеется Малфой. – Что он делает в моей постели? – Ты не поверишь, но я хотела задать тебе тот же вопрос. Блейз резко подскочил на ноги, в одних коротких шортах, окончательно проснувшись, и в полном шоке смотрел на нее. – Что делать-то? – Будить его? – предположила Панси. Забини кивнул и, нагнувшись, принялся тормошить Малфоя. Драко распахнул глаза сразу же, едва только Блейз прикоснулся к нему, и теперь просто лежал, а Забини, прекрасно видя, что тот уже не спит, все еще зачем-то продолжать его трепать за плечо. – Перестань, он проснулся, – сказала Панси Блезу. Ситуация была до нельзя глупой, абсурдной, до невероятности заторможенной. Ей захотелось рассмеяться, обнять его, наорать на него, но все чувства словно заморозили, и она просто продолжала таращиться на бледного Малфоя и Забини, пребывающих в том же цепенеющим состоянии, что и она. – Привет, – как ни в чем не было произнес Драко. Блейз наконец-то отпустил его и выпрямился. А она сама без сил опустилась рядом и схватила Малфоя за стянутую грязью и ссохшейся кровью ладонь. – Что ты тут делаешь? – Это длинная история. – Ну, раз ты здесь, думаю, ты все же планировал ею с нами поделиться, – заметил Блейз. – Блядь, Малфой! – выругался он, и выражение его лица стало до того странным, что Панси так и не смогла понять, что она означало. Может, нечто вроде досады, с примесью радости и потрясения? – И правда, какого хера ты тут делаешь? Тут толпами снуют авроры, разыскивая, между прочим, тебя! Ничего умнее не мог придумать? Где Уизли? Драко сел в постели, не выпуская ее руки, в которую она вцепилась так, словно намеривалась больше никогда ее выпускать. – Я тоже рад тебя видеть, – кривовато улыбнулся он. – Но вообще-то я пришел за Поттером. – Поттером?! – не дав Забини и рта раскрыть, потрясенно выдохнула Панси. – Зачем он тебе? – Набить из него чучело и с праздничной ленточкой на шее преподнести его Темному Лорду, зачем же еще? – Ты не можешь этого сделать! – кажется, она выкрикнула с лишней горячностью и поспешностью, так они оба подозрительно покосились на нее, а Драко добавил: – Когда ты разучилась воспринимать шутки? – Наверное, тогда, когда они перестали быть смешными, – она попыталась ответить с достоинством, но вышло уж слишком жалко. Чего она так занервничала? – Так ты не за Поттером пришел? Тогда зачем? Хочешь сдаться добровольно? Тогда надо было сразу в министерство идти. К чему такой крюк? – Заткнись, а? – устало произнес Малфой, поднимаясь на ноги. — Мне нужно переодеться. Его освободившееся место тут же занял Блейз. – Так ты не расскажешь нам, где тебя носило? И где, в конце концов, Джинни? Драко замер на полпути к шкафу и обернулся, наградив его хмурым взглядом: – Почему тебя так интересует где она? Зачем ты хочешь знать это? Чего тебе от нее надо? Панси удивила его реакция на этот, казалось бы, вполне логичный вопрос. Но реакция Блейза удивила ее еще больше. Он весь как-то собрался, перекосился, и обрушил на него: – Да ты совсем рехнулся! Черт, ты… Ты действительно влюблен в нее! Влюблен настолько, насколько тебе позволяет твоя мелочная душонка. Ты что выкрал ее из Хогвартса и где-то запер? Панси, хлопая глазами как распоследняя идиотка, ожидала, что сейчас он скажет, что это Забини рехнулся, да как он вообще мог пороть всю эту чушь, но Драко, к ее изумлению, не сказал ни слова, а лишь стремглав бросился к Забини и повалил его на кровать, впившись рукой ему в горло. Панси подскочила на ноги: – Что ты делаешь?! Да что с тобой происходит? Драко молчал, лицо его порозовело и напряглось. Она видела, как четко обозначились резкие скулы, а губы превратились в жесткую линию. Он лежал на Забини, и они оба словно окаменели в этой позе, не слышно было даже их дыхания. Блейз неестественно покраснел и отвечал Драко таким же диким злым взглядом. Панси обежала кровать и попыталась было столкнуть Драко, но он словно бы прирос к другу. – Отпусти его! Что ты творишь? Отпусти его! Его хватка, наконец, ослабла, и Блейз шумно выдохнул. – Не смей говорить о том, о чем понятия не имеешь! – прошипел Драко, совсем отпуская его. – Может, вы мне объясните что происходит?! – потребовала он, помогая Блейзу сесть, и машинально проведя рукой по его спине, как бы успокаивая. Ее ладонь тут же намокла от его пота. – Он ебанулся! Разве это тебе не понятно? – Нет, не понятно! – отрезала она. Все ее внимание сейчас было приковано к странно затихшему Малфою. Он устало опустился на кровать Гойла и уставился на них. – Драко, – осторожно позвала она его. – Драко, он сказал правду, да? Ты действительно влюблен в нее? – Я в нее не влюблен... – Кому ты брешешь? – зло ввернул Забини. – Не люблю я ее! – прорычал он. – Дело вовсе не в Уизлетте! – И вдруг плечи его дрогнули, он спрятал лицо в ладонях и выпустил всхлипывающий вздох. Такого ужаса Панси еще не приходилось испытывать никогда. Она не знала, что предпринять и пересела к нему, приобняв его одной рукой. Он тяжело и часто дышал и не ответил ей, когда она нелепо попыталась прижать его к груди. – Малфой, ты что ревешь!? – не менее потрясенно спросил Блейз. Панси шикнула на него, но когда Драко поднял на Блеза абсолютно сухое и спокойное лицо, растерянно замерла: ей ведь тоже показалось, что он плачет. – Не дождешься, Забини. И прости, – произнес он. – Не знаю, что на меня нашло. Я жутко вымотался. Я вам все расскажу, обещаю, но сначала мне нужно принять душ, переодеться и поесть. Намек понят, да? – Да понят-понят, — усмехнулся Блейз. Он встал и, подойдя к Малфою, не сильно пихнул его в плечо. – Сейчас все будет, – и вышел из комнаты. – И давно ты любишь ее? — вырвалось у Панси. – Да не люблю я ее, – не оборачиваясь к ней, буркнул Драко и скрылся в душевых. И что-то в его голосе не вызвало сомнений в том, что он врет. Он и не особо скрывал это, и каждый раз, когда напивался, орал ей это в ухо. Но она-то всегда считала, что это всего лишь шутка, что он издевается над ней, пытается заставить ревновать. И считая так, Панси не обращала внимания на то, что он всегда говорил исключительно только про Уизли. Она недовольно, плаксиво поморщилась. Они с Драко официально не встречались уже год, и она думала, что ее чувства к нему, казавшиеся вечными и несокрушимыми, ушли. Но это лежало на поверхности, и копни она раньше немного глубже, то убедилась бы, что это далеко не так. Да, вот они, дышат в ней, испуганно сжимаются, скукоживаются при осознании того, что она никогда в сущности не была ему нужна, ибо он не любил другую. В груди стало так пронзительно пусто, так угнетающе мутно, что ей вдруг захотелось крикнуть ему вслед, чтоб он проваливал туда, откуда пришел, но она промолчала, с силой закусив губу и сцепив руки в замок. Она сморгнула не прошеные слезы и задрала высоко подбородок, приминая неожиданное решение.

***

Задребезжал рассвет. Джинни оперлась руками о стол и наблюдала за отражением Тома в зеркале. Он при полном параде — в темной тяжелой мантии с плотно запахнутым горлом, с изумрудными запонками, с блестящими волосами, — лежал на кровати и лениво счищал кожуру с апельсина при помощи серебряного ножа. Она стояла так долгое время, пристально разглядывая его и размышляя, удастся ли ей выхватить этот нож и вонзить ему в сердце. Или в горло, чтоб он захлебнулся собственной кровью. Эта мысль прочно обосновалась в ее голове в тот момент, когда Волдеморт поприветствовал ее как свою, словно она была частью их чертовой секты. Но она-то находилась по другую сторону баррикад, пусть и оказавшаяся по неведению рядом с ними! В тот момент она не знала, что переполняет ее больше: ужас или негодование. Теперь таинственная Церемония не казалась ей чем-то далеким, о чем она может пока не думать, нет, вот, она совсем близко. Она не собиралась бездумно просиживать время, оставшееся до церемонии, смиренно сложа руки в ожидании, когда ей придут на помощь. Малфой может ведь даже и не знать где она теперь. В Албании… Джинни захлопала глазами, до сих пор не веря, что это все происходит с ней. Она ведь самая обычная, ничем не примечательная школьница. И вся ее вина в том, что она доверилась пять лет назад дневнику, ставшему ее запретным плодом. Джинни родилась в семье маглолюбов, и для нее с детства стало нормой то, что отец притаскивал домой магловские книжки, которые они читали только с ним, и еще изредка с Биллом. Она проглатывала их на одном дыхании, магловские сказки были для нее такими же правдивыми и естественными, как и магические. Также она читала предание про Адама и Еву, изгнанных из рая за то, что Ева ослушалась Бога, вкусив запретное яблоко. Вот так же и она, забыв обо всех предостережениях отца, дотянулась до плода и вкусила его. И теперь расплачивается за свой грех, вышвырнутая из своей прежней жизни, гонимая к Дьяволу. И даже без своего Адама. Она отошла от зеркала, присела в стоящее рядом кресло и потребовала: – Расскажи мне, что представляет собой Церемония. Том отложил в сторону апельсин и поднял на нее тяжелый взгляд. – Сама скоро увидишь. – Это я уже слышала. Можешь не рассказывать мне детали. В чем ее суть? – Объединить мое тело с моей повзрослевшей душой, со всеми знаниями, умениями, – его взгляд заволокло мечтательной дымкой. Джинни передернуло: должно быть, он уже размечтался, как будет править своей собственной империей. И ей оставалось только поразиться, как она могла раньше не замечать какой он алчный, тщеславный и малодушный. – Зачем вам это надо? – жестко прервала она его грезы. – Я уже тебе говорил это, – раздраженно ответил Том. – Да, я помню. Но он и так достаточно грозен… К ее удивлению, он рассмеялся. – Шутишь? Да он отвратителен; жалкая бесхребетная амеба и то симпатичнее. Я должен быть великим во всем! – Мне кажется, что это только твои планы. А чего хочет он? Том сел прямо. – Я – это он, когда до тебя дойдет. Право, Джинни, я думал, ты повзрослела, но похоже что твое развитие остановилось на все тех же одиннадцати годах. Джинни закусила губу; в его словах была некая доля истины, она действительно чувствовала себя до невозможного глупой. До нее никак не могли дойти простые вещи, ей приходилось повторять их про себя снова и снова, чтобы осознать до конца. И это происходило с таким трудом, что иногда ей казалось, что даже до Корнуэльских пикси бы дошло быстрее. – Для меня действительно все это сложно, Том. Все произошло так быстро, что я и глазом не успела моргнуть, как оказалась рядом с тобой. Тебе меня не понять. Я так долго ждала твоего прихода, прошли тысячи дней-ночей, прежде чем ты пришел. И они тянулись бесконечно, безумно долго; я секунды считала. И я свыклась с мыслью о том, что тебя больше нет в моей жизни. Свыклась, но, наверное, все же я продолжала, сама того не осознавая, надеяться. И когда Малфой стал зачаровывать мои сны, в которых был один ты, твердивший о дневнике, первое, что я испытала, – это ужас. Ужас, Том. Я только излечилась, только начала дышать полной грудью, и сил на то, чтобы провести еще тысячи дней в твоем ожидании, у меня больше не было. Знаешь, наверное, нечто подобное испытывают деревья, изнемогая от засухи. Я не говорю сейчас о мощных старых дубах, или ивах, нет, я говорю о маленьких хрупких не доросших осинках. Им плохо, они голодают, погибают, а когда, наконец, начинается дождь, он идет так долго – так долго, Том, – что начинает действовать во вред. Деревья захлебываются и принимаются гнить с корней, – все это время, пока она говорила, он смотрел на нее ясными темными глазами, и лицо его было серьезно, отчужденно. Ее собственные слова разбередили старые раны, и она, гонимая к нему его столь близким присутствием, поднялась на ноги, и, дойдя до него, присела рядом. – В первые часы рядом с тобой я была безмерно, бесконечно счастлива, хоть и напугана до дрожи. Но чем дальше, тем больше копилось во мне вопросов. А что мы будем делать? Сможем ли быть вместе? Ведь это все, чего я хотела. И лишь потом я начала узнавать про Церемонию, про твое превращение в Волдеморта… И чем больше я узнавала, тем больше этот груз оттягивал меня от тебя… Однажды в минуты страшной тоски, она спросила у Гермионы: можно ли продолжать любить человека, не видя его уже несколько лет, не имея возможности пообщаться с ним? На что Гермиона ответила нечто вроде «обычно любовь, не поддерживаемая контактом, имеет тенденцию к угасанию». Как выяснилось, она ничего про это не знала. – Я не смогу превратиться в Волдеморта, – он заговорил как-то очень мягко, совсем как вначале их знакомства, – ведь ты же не можешь превратиться в Джинни Уизли. Потому что ты уже она. И также я – я уже Волдеморт, я был рожден им. И уж тем более, когда я заточил свой шестнадцатилетний облик в дневник, я знал к чему приду, кем стану в будущем. Почему же так боишься его и не боишься меня? – Я боюсь и тебя также, – она смотрела прямо ему в глаза, улавливая в них странное застывшее выражение не то нежности, не то жалости. – И вы не одно и то же. – Одно и то же, – сказал Том. – Я – это он. Он – это я, только умнее, могущественнее, цельнее. У нас разные знания, то суть в нас одна и та же. И если ты боишься, что когда его – мой! – разум вольется в мое тело, я убью тебя или выкину, то я тебя успокою: это не так. Мы должны быть вместе, Джинни. – Почему? – жалостливо произнесла она. Она уже и не верила, что только что хотела убить его. Когда он был вот таким – рассудительным, спокойным, умиротворенным, она любила его всем сердцем. Это было сильнее ее, этому было бесполезно сопротивляться, потому что она выросла с этим ощущением. В дневнике он всегда был таким, как сейчас. – Поттер уничтожил большую часть дневника, но в нем оставалась крохи чернил, в которые я был заточен. И все эти тысячи дней-ночей, – он так мягко улыбнулся ей при этих словах, что она почувствовала, как закипают в ней слезы переполнявшей ее нежности, – я провел в нем, не имея возможности пройтись, вздохнуть, говорить. Все что я мог – это думать. И передумал я немало, когда осознал… Ты первая, кто начал писать в дневнике за все его существование; до тебя в нем были заточены лишь бестелесное воспоминание, хранившее в себе небольшую часть моей души. Ты первая и ты единственная – ты вложила в меня часть своего сердца, своей жизни, и я ожил. Я стал обликом, со своими мыслями, эмоциями, чувствами, только без плоти, без тела. Которое потом я, при помощи Малфоя, позаимствовал у того мальчика. – Невилла, – вставила она дрожащим голосом. – Да, его. Его душа стала моим телом. Я выпорхнул из дневника все тем же призрачным обликом и постепенно приобрел плотную форму, в то время как энергия твоего друга мало-помалу уходила из этого мира. – Как… как так получилось? – Это Некромантия, Джинни. Мы использовали древнее, забытое всеми, кроме демонов, заклинание. Конечно, демоны ничего никому не дают просто так, им пришлось дать кое-что взамен – душу Малфоя, например, – он коротко хмыкнул. – Но, как видишь, это стоило того. Я здесь, я рядом, и больше ты меня не потеряешь. – Вы продали душу Малфоя? – поразилась она. Том кивнул, и слезы градом потекли по ее лицу, но она не утирала их, позволяя им свободно падать на ладони. Он говорил ужасные вещи, и самое ужасное заключалось в том, что она вновь, с головы до ног, заполнялась обжигающей любовью. Она медленно подняла влажные ладони и спрятала в них лицо. Невилл не заслужил такой участи. И Малфой не заслужил... Она поразилась только: как все было слажено в плане Люциуса Малфоя, отточено до мелочей, как все совмещалось друг с другом. И как все было взаимозаменяемо. Смерть — на тело, душу — на жизнь. – Теперь ты понимаешь, что во мне часть тебя, и она никуда не денется, когда к ним присоединится и разум Волдеморта, – продолжил он. – Разум, не душа, она и так у нас одна на двоих. Все останется по-старому. Я буду с тобой. Их будущее было туманно, расплывчато. Она не сможет пройти против всех, но – Мерлин! – как ей хотелось забыть обо всем на свете и быть только с ним. – Не плачь, Джинни, – она почувствовала, как он обнял ее и привлек к себе. – Я никогда не думал, что смогу когда-либо испытать то, что чувствую сейчас. Должно быть, это твое, – по голосу она поняла, что он улыбается. Она подняла на него лицо. – Что ты чувствуешь? – спросила шепотом. – Трепет. Привязанность. Тоску. Она обвила его шею руками и легко поцеловала в приоткрытые губы. – Давай покинем этот замок, – жарко зашептала ему в лицо. – Давай уйдем. Только ты и я. И больше нам никто не нужен. Забудь о Волдеморте, о Церемонии, забудь обо всех, о темноте, о свете. Зачем нам они, Том? Зачем? Они не нужны, они только мешают. Я готова отказаться ради тебя от своей семьи, от друзей, от Хогвартса, от всего. Мы могли бы начать все сначала, оставив эту грань между добром и злом. Он медленно покачал головой, прикрыв глаза, и сердце ее упало. Джинни высвободилась из его объятий и теперь просто сидела рядом. – Это ты на грани, Джинни. Я же четко знаю, где мое место. – Рядом со мной, – прохныкала она. – Рядом с тобой, – подтвердил он, – во главе Англии. – Зачем это тебе нужно? – Я слишком долго к этому шел, чтобы отказываться, уже стоя у цели. Я хочу навести порядок в магическом мире, хочу вытеснить оттуда всю грязь. Хочу поставить маглов на место, – ответил он, и его глаза загорелись каким-то маниакальным блеском. – Еще власти хочу. – Звучит куда доброжелательнее, чем есть на самом деле, – невесело усмехнулась она. – Меня следует, значит, вытеснить, да? По твоим словам, я не что иное, как грязь. – Ты? – он удивленно приподнял брови. – Я из семьи предателей чистокровных, забыл? – Ну, значит, их мы трогать не будем, – фыркнул он, а потом добавил серьезно: – Волшебная кровь слишком ценна, чтобы проливать ее понапрасну. Будем просто агитировать за то, чтобы они оставили свои магловские замашки. – А что если они не прислушаются к вашим словам? Что будет с ними тогда? – спросила она. Ее отец никогда на это не пойдет, он будет отстаивать маглов до последний капли крови. Том опять откинулся на подушки. – Начнем запугивать, угрожать, – пожал он плечами, словно говорил о само собой разумеющихся вещах. – Мне это не нужно. Я против всего этого. – Тебе нравится сидеть как загнанная крыса на узком клочке земли, когда маглам принадлежат такие огромные просторы, когда их уже развелось миллиарды? Прятаться от них? Сдерживать свой дар, чтобы они не узнали про него? Волшебники слишком долго скрывались, пришло время мстить. Мстить за все те гонения, что они нам причинили, за их беспощадность, за узость мышления, за то, что они не признавали нас столетиями. – Я не ощущаю себя загнанной крысой. Мне не нужна эта чертова война, что ты замышляешь, и мне не нужна власть, которой ты грезишь. – Что же тебе нужно? – Мне нужен покой, – просто ответила она. – Уверенность в завтрашнем дне. Я больше не могу жить в страхе. Том не сводил с нее задумчивого взгляда: – Иными словами, ты хочешь мира во всем мире? – Да. – Так не бывает. Мы веками противостояли друг другу, если и был между нами период согласия, то он давно канул в лету. Они вконец оборзели, они полагают, что выжгли всех нас во времена Инквизиции, думают, что ту войну они победили. Если раньше ей казалось, что он просто хочет отомстить маглам, главным лицом которых являлся его отец, за свое лишенное детство, то теперь же она была уверена в том, что он действительно одержим своей идеей. Он живет ради нее. – Я люблю тебя, – проговорила Джинни, не отводя глаз. – Я очень тебя люблю, и твои слова причиняют мне боль. Я хочу, чтобы мы сбежали, понимаешь? Сбежали ото всех и начали новую жизнь. Только вдвоем. Чтоб никто нам не мешал. И если ты не хочешь, не можешь, тогда просто отпусти меня. – И куда ты пойдешь? – Домой.

***

На все Драко понадобилось около полутора часов, и самую большую часть времени занял рассказ, где его носило в это время. Поначалу он планировал рассказать лишь то, что происходило на Астрономической башне и после, но по мере того, как он говорил, его рассказ углублялся. Он говорил и говорил, выплескивая наружу свое давнее желание вступить в ряды Пожирателей, свой страх и едва сдерживаемую тошноту при виде Волдеморта, свое недоумение, когда ему дали задание, заключавшее в том, чтобы вернуть девчонке Уизли старый дневник, сделав так, чтобы она сама пришла к нему за ним. Он признался, что наложил на Блейза Империо, чтобы он, наткнувшись на нее, не игнорировал ее, не отпускал; и на Лонгботтома, с которым постоянно сталкивался в коридорах, надеясь, что она заметит это, заинтересуется, какие дела могут их связывать и придет за объяснением. Но она была постоянно отвлечена, недосягаема, и тогда ему просто-напросто повезло, что его нелепый план вообще сработал. В сущности, благодаря лишь зачарованным снам, что он присылал ей ежедневно – и она стала из-за них такая серая, такая тоненькая. Он глухо, монотонно бубнил, как убил Лонгботтома, потому что оказалось это тоже была часть его задания, и как применил Некромантию, чтобы оживить воспоминание, заточенное в дневнике, чтобы оно стало человеком – теплым, живым, с бежавшей по венам кровью. Он рассказал, что было после: стычка в парке с аврорами, дом Флинта, портал, принесший их в заброшенный особняк, появление Реддла, то как Том забрал Джинни; и как он после этого вернулся домой, где к нему неожиданно явился демон. Которому, как оказалась, была продана его душа ради Некроматического заклинания, о котором он говорил раньше. И демон перенес Драко к отцу. Он рассказал про готовившуюся Церемонию, про то, что их заперли в подвале, где ему удалось бежать, благодаря Дреасу. И про то, как больше всего на свете он мечтает избавиться от этих воспоминаний. Панси с Блейзом были хорошими слушателями: он ни разу его не перебили, не переспросили, и он был им за это благодарен, ведь прервавшись, он был бы не в состоянии продолжить. Слова лились из него сами нескончаемым потоком. Но имя Джинни в этом потоке пронеслось лишь несколько раз, тогда как ему вдруг неожиданно захотелось поведать им о том, какая она волшебная, какая хрупко-трогательная, какие у нее восхитительные сладко пахнущие волосы, острые коленки и теплые руки. Но это было слишком личное, слишком откровенное, слишком — его, чтобы болтать об этом, даже со своими лучшими друзьями. – Да, все практически именно так, как мы и предполагали, – медленно произнес после некоторого молчания Блейз. – Мы? – выгнула брови Панси. Она выглядела ужасно недовольной и раздраженной. – Кто это мы? Я всю эту историю впервые в жизни слышу. Забини немного замялся. – Ну… мы – это я и Грейнджер, – смущенно ответил он. – Грейнджер? – в свою очередь изумился Драко. – Кажется, я не так уж и долго отсутствовал, чтобы пропустить такое. С какой стати вы с ней вообще меня обсуждали? – Да тебя вся школа обсуждала! – Они здорово сдружились, – поддакнула Панси. – Ой ли, ой ли, а мне то казалось, что это ты с ней торчишь в библиотеке! – Между прочим, мы искали противоядие для тебя, сволочь неблагодарная. – Я благодарен! – Вы о чем? – Драко пришлось повысить голос, чтобы эти двое, полностью поглощенные друг другом, смогли его услышать. – О, это очень занимательная история, – хмыкнула Панси, а потом немного удивленно протянула: – Кстати, я-то думала, ты знаешь, ведь вся эта каша заварилась из-за тебя. И она, в свою очередь, то и дело прерываясь ехидным смешком, под хмурые комментарии Блейза, поведала ему то, что происходило во время его отсутствия. Про то, как Забини сбежал из школы следом за ним в компании Грейнджер и Уизли (при этих слов она кинула на Блейза хмурый грозный взгляд), как потом он вернулся, как глупо вел себя во время матча с Гриффиндором, то отдавая квофл Уизли, то кидаясь с ним драться. И как Дафна призналась им в том, что подлила за обедом Забини любовное зелье с волосом Уизли, делая это по просьбе отца, который получил приказ от Волдеморта, велевшего любой ценой отвлечь Забини от Малфоя. – А я-то думал, мне одному весело жилось, – фыркнул Драко. – Как видишь, ты ошибался, – процедил Блез сквозь зубы. – Да ладно тебе, не дуйся, – Панси улыбнулась и ласково потрепала его по темным волосам. Малфой не мог не заметить, как часто она до него дотрагивается, как улыбается только ему, одаривая самого его хмурым задумчивым взглядом. – Между вами двумя ничего нет? – спросил он. Панси замерла и отдернула свою руку. – Что ты имеешь в виду? – Вы двое ведете себя как парочка влюбленных. – О, нет-нет, – засмеялся Блейз, – но не стану скрывать – в твое отсутствие мы несколько сблизились. Драко озадаченно потер лоб. – Ладно, замнем. Меня больше интересует, почему только Забини? Ты ведь тоже моя подруга, почему не отвлекали тебя? – не понял он. Панси пожала плечами. – Может, со стороны и не заметно было, что мы друзья? – в ее голосе четко слышалась обида. – Может быть, кстати, – усмехнулся Драко. – Все ведь думали, что мы тупо трахаемся. – А что, это было не тупо? – Нет. В этом был смысл. – Который всегда был понятен только тебе. – Кажется, я понял, почему отвлекали только меня… Драко и Панси замолчали и выжидающе посмотрели на Забини. Тот хмурился, задумчиво кусая губу: – Потому что из всех наших одноклассников лишь один я не имею никакого отношения к Сами-Знаете-На-Кого-Я-Столь-Тонко-Намекаю. Нет, конечно, уже некоторое имею, так как моя мать вот уже как три месяца встречается с Эйвери, – при этом имени он брезгливо поморщился, – просто рекорд для нее. В общем, суть в том, что они не доверяют мне. Может, они думали, что если я увижу, как Драко что-то замышляет, то попытаюсь или отговорить его, или вообще сдам Дамблдору. – Вполне логично, – согласился Драко. – Да, скорее всего так и было. – Почему ты передумал? – едва дав ему закончить, спросила Паркинсон и сразу же порывисто поднялась с места, встав возле стола и начав рассеяно перебирать свитки. Он помолчал, глядя на Блейза, сидевшего напротив, а потом все же решился: – Я думал, это и так очевидно. Но раз ты спрашиваешь, я отвечу – из-за того, что они там все грязные предатели. Мой отец продал мою душу демонам, чтобы порадовать своего Лорда, а также готов был рискнуть моей жизнью, чтобы этот проклятый Реддл чуть дольше задержался в этом мире. Я еще я хочу помочь Уизлетте выбраться из того дерьма, в которое втянул ее. – Я не думаю, что это разумная мысль пригласить Поттера в вашу спальню, – ломким, неестественно высоким тоном отозвалась она. Драко даже показалось, что она не слышала ни его ответа, ни своего собственного. – Никто этого и не предлагал, Пэнс, – осторожно заметил Блейз. – Ты в последнее время очень странная. – Но это не я ношусь за Уизли, поджав хвост! – она сначала уперлась злым взглядом в Малфоя, а потом и в Блейза. – Я сама позову Поттера! Драко нахмурился: то, как она уставилась на него, говорило о том, что фраза про Уизли и хвост относилась больше к нему, чем к Забини. – Раз ты настаиваешь… – протянул он, обмениваясь с Блейзом взглядами. Тот тоже поднялся на ноги, и, оторвав от него взгляд, уставился на Паркинсон: – Что вы оба как с цепи сорвались? Может, и ты тоже накинешься на меня? Глядишь, полегчает. Ему вон полегчало. – Куда его привести? – спросила она твердо, всем своим видом давая понять, что не намеривается отвечать ни на один их вопрос, кроме этого. – Комнату спрятанных вещей знаешь? – спросил Малфой, решив, что узнает, что с ней творится, когда-нибудь потом. – Ну, ту, что скрывается ото всех, пока не понадобится? На восьмом этаже. Она как-то странно покосилась на него. – Да пошел ты, – и прежде чем он успел ответить на это неожиданное заявление, выпорхнула из комнаты. Драко проводил ее недоуменным взглядом. – Да что с ней такое? – Может, у нее дни не те? – хмыкнул Забини, а потом посерьезнел. – Просто она не знала, что ты любишь Джинни, и мне кажется, это ее немного расстроило. – Да не люблю я ее, – выпалил Драко, но Блейз взирал на него с такой убийственной иронией, что он недовольно поморщившись, спросил: – С чего это ее расстроило? И как давно ты называешь ее по имени? – Как только ты заставил меня поцеловать ее в лесу. И вообще, Малфой, напряги свои размягчившиеся мозги. Ты весь год таскал Панси за собой, имел ее, когда тебе вздумается, и мне кажется, она надеялась на нечто большее, а теперь она узнает, что любишь ты, оказывается другую. – Мне определенно нельзя вас больше оставлять. Вы без меня портитесь. Когда это ты стал таким прозорливым? – Любовь творит с людьми чудеса. Тебе ли этого не знать? – хмыкнул Блейз. – Заткнись.

***

Гарри и Рон синхронно поднялись со скамьи и направились на Прорицания. У самой Гермионы стояло окно, и она задержалась в Большом зале, перелистывая страницы «Пророка» и неспешно попивая кофе. Наткнувшись на короткую заметку Скитер, где она сообщала о том, что Джинни и Малфой все еще не были пойманы, и призывала читателей содействовать в их поимке, Гермиона отодвинула от себя газету и подняла голову, замечая как Слизнорт встал из-за стола и пошел к выходу. Из-за траура ему пришлось отменить свою вечеринку, и он был несколько опечален этим фактом. И Гермиона только сейчас осознала что сегодня 31 октября – Хэллоуин. Она огляделась, нынче зал был не так великолепно украшен как всеми годами ранее. Из-за ужасного происшествия в школе всем было не до праздника. Лишь несколько небольших тыковок стояли на столах и – побольше – возле входа в Зал, в который в ту же секунду, когда Гермиона посмотрела на них, влетел Забини. Он промчался к столу Слизерина, и безразборчиво скидал в сумку тосты и яблоки. Задумчиво смотря ему вслед, Гермиона поднялась на ноги и прошла в библиотеку. Там она отыскала на полках тяжеленный фолиант и положила его на стол, приступив к чтению. «Ритуалы возвращения мертвых». Она перелистывала страницы, мельком проскальзывая взглядом по обрядам, но все было не то. Нигде не упоминались ни демоны, ни крестражи, лишь стандартные в таком деле артефакты: человеческие кости, пентаграммы, кровь. Она захлопнула книгу, и потянулась за следующей. Лишь после полутора часов, когда ей пора уже было отправляться на зельеварение, Гермиона наткнулась на маленькую сноску в книге некоего Мангуса Куриоситаса: «Все связанное с демонами настолько ужасно и безобразно, что я не могу взять на себя ответственность подробнее рассказать об инициации воскрешения. Только вскользь позволю себе упомянуть о том, что для нее нужны: личная вещь умершего, очень близкая ему, даже, я бы выразился, душевная, некое мощное заклинания, которое не знаю ни я, ни никто из ныне живущих на земле, и ритуал Черной смерти». Гермиона раздраженно отпихнула от себя книгу. Она уже и ранее натыкалась на словосочетание «Черная смерть» и слово «демон» в одном предложении. Но в библиотеке, похоже, не существовало ни одной книги, где бы объяснялось, что значит Черная смерть. И все собранные ею знания никак не могли помочь Джинни. Она закинула сумку на плечо и направилась на зелья. Неожиданно ее карман потеплел. Гермиона запустила туда руку, и извлекла монету, на ребре которой прочитала: «Срочно иди к Выручай-комнате. Малфой вернулся!». Она ахнула и со всех ног бросилась в спальню.