Губами, пересохшими от жажды

Мир перевернулся. Джинни еще не успела этого понять, как свежий воздух с болью ворвался в ее затуманенные тошнотворным дурманом легкие и голову. Ноябрьское солнце, пробивающееся сквозь рыжие ветви деревьев, ударило по глазам. Она заморгала и глубоко вздохнула, потерянная и оглушенная. Последнее что Джинни помнила – это удушливые благовония, от запаха которых першило в горле, и леденящий кровь ужас. А еще сумрачное, душное подземелье; и довольного Тома; и его горячий поцелуй. И своих друзей, привязанных к колоннам, посреди моря черных мантий Пожирателей. И волшебную палочку с сорвавшейся с нее зеленой вспышкой. Направленную прямо на Малфоя. Вновь. – Джинни! Джинни! Ты в порядке? Казалось, только сейчас она обрела способность видеть. Рон мчался к ней со всех ног, но ее взгляд устремился за него – на высокого тощего мальчишку с растрепанными белесыми волосами, озирающегося с недоумением. И живого. О, Мерлин. Живого… Колени подкосились, и Джинни рухнула в объятия подоспевшего вовремя брата, чувствуя, что сейчас умрет. Она вцепилась в рукава Рона с такой силой, что должно быть делала ему больно, и, не в силах больше сдерживать эту прорву облегчения, что едва не вогнала ее в землю, расхохоталась. Ей было так стыдно за свой столь неуместный в данной ситуации смех, что Джинни уткнулась Рону в шею, чувствуя, как он напрягся. – Что он с тобой сделал? Что происходит, Джинни? Что с тобой? – шептал Рон. И ей хотелось выкрикнуть, что они все живы, живы. Но истеричный хохот, рвущийся из самого нутра ее избитой души, душил все слова. О, Мерлин. О, Боже. О, Дьявол. Подошедшие к ним Гарри и Гермиона тоже что-то говорили, что-то спрашивали, но Джинни их не слышала. Шум в ушах оглушал. Или это был не шум вовсе, а ее истеричный безумный смех, зловеще разносившийся по лесу? Слезы текли по щекам, саднило горло, и голова вот-вот грозила расколоться как переспелый арбуз. Руки Рона легли ей на плечи, и он встряхнул ее: – Да что с тобой, черт подери, такое? – Прекрати, – одернула его Гермиона; она мягко отцепила Джинни от Рона и обняла ее, легонько погладив по волосам. – Все хорошо, Джинни, все хорошо. Порыв ветра зашумел в осенней листве, бросив волосы Гермионы на лицо Джинни. Это неожиданно ее успокоило, и она слабо кивнула. Сейчас действительно все было хорошо: смертельная опасность миновала и Авада Кедавра не успела настигнуть Малфоя. Каким-то неведомым образом им всем удалось выбраться из резиденции Темного Лорда целыми и невредимыми, и оказаться в этом богом забытом месте, где не было видно ничего, кроме влажной земли и деревьев, утопающих в золоте и багрянце. Рассеянно обнимая Гермиону в ответ, Джинни не сводила глаз с Малфоя. Ей до зуда в ступнях хотелось броситься к нему, встряхнуть его, обнять его. Она поспешно отвернулась, всячески пытаясь отвлечься от этой нелепой мысли. Драко, ни разу не взглянув на нее, обошел их с Гермионой. – Что произошло? Почему Реддл вышвырнул нас из замка? – услышала Джинни его недоуменный голос за своей спиной. – Он сказал, что пришло время прощаться с нами, – протянул Рон. – Ты всем уходящим гостям швыряешь Аваду Кедавру в лицо, а, Уизли? Он собирался перебить нас всех по одному, но вместо этого отпустил. Как это понимать? – Не думаю, что это он, – Джинни обернулась, Малфой смотрел на хмурящего Гарри. – Он вовсе не сбирался отпускать нас. Он хотел убить Гарри. – С этими словами ее глаза помимо воли опустились на собственные запястья, украшенные свежими шрамами. А затем переметнулись на кровавые пятна, отвратительными цветами распустившиеся на белоснежном платье. Чья это кровь? Что происходило во время ритуала? Джинни вздрогнула от внезапно пробравшего до костей холода. – Кто бы нас ни отпустил, он должен знать, где мы находимся, а значит находиться в этом месте небезопасно, – Гермиона боязливо осмотрелась по сторонам, словно ожидая, что сейчас из-за кустов выскочит некто с волшебной палочкой наперевес. – Надо уходить. – Далеко я не уйду без ботинок, – заметила Джинни. Промозглая земля жгла ее ступни, а периодически поднимавшийся холодный ветер заставлял дрожать, покрываясь мурашками. Том одел ее совсем не для прогулок по ноябрьскому лесу. – Да-да, сейчас, – Гермиона достала из короткого сапожка с широким голенищем небольшую расшитую бисером сумочку и, погрузив туда руку по локоть, извлекла из него пару поношенных ботинок и протянула их Джинни. – Ты же говорила, что не успела собрать вещи, – пристально взглянул на Гермиону Гарри. Она лишь, едва улыбнувшись, пожала плечами. Ботинки оказались как раз. Так же ей досталась старая мантия Гарри из тонкой шерсти с капюшоном. Гермиона осталась стоять рядом, пока Джинни поспешно натягивала обувь и мантию, и они вдвоем несколько отстали от мальчиков, прокладывающих путь в чащи. Лес был глухой, без единой тропинки, со старыми толстыми дубами, корни которых оголились и затрудняли путь. – С кем Рон ходил на Святочный бал? – неожиданный вопрос Гермионы показался нелепым и диким, учитывая то, с чем им только что пришлось столкнуться. – Что-о? – округлила глаза Джинни. Она ожидала вопросов. Ей казалось невероятным, что друзья сразу же не накинулись на нее с ними, вероятно, их отвлекла ее истерика. Хотя Рон свои вопросы задал, но вовсе не те, которые должен был. Как ты могла допустить убийство Невилла? Зачем ты пошла на Астрономическую башню? Что ты наделала, Джинни? Что с тобой сделал Малфой? Что с тобой сделал Волдеморт? Что ты сделала со всеми нами? Она ожидала их – не этого. – С кем Рон ходил на Святочный бал? – повторила Гермиона. – С Падмой. С Падмой Патил, но какое… – Как зовут моего кота? – Твоего кота?! Гермиона!.. – Как зовут моего кота? – Живоглот! Его зовут Живоглот! Здоровенный такой рыжий котяра. Но какого черта? – Что случилось с Гарри, когда он впервые увидел дементора? – Он упал в обморок, – постепенно до Джинни дошло к чему все эти вопросы. Грюм мог бы гордиться Гермионой. – Это я, Гермиона. Это все еще я. Поломанная-переломанная. С разбитой мечтой. С разбитой жизнью. Предательница. Но все еще я, Джинни Уизли. Гермиона вымученно улыбнулась: – Прости. Просто после всего того, что с тобой сделали во время Ритуала, я должна была убедиться. – Что со мной сделали? Я только помню этот настойчивый запах, кружащий голову, и как отключилась. И эта кровь… чья она? Гермиона тяжело вздохнула, а потом заговорила. Она говорила, продираясь сквозь мягкие колючки пихты; говорила, запинаясь о ветки деревьев; говорила, утопая во влажной земле, отпускавшей ее ноги с громким чавканьем. А Джинни молча слушала ее, хотя больше всего на свете ей хотелось зажать уши руками и отгородить себя от беспощадного потока слов. Чувствовала ли Гермиона, выплескивая этот кошмар наружу, то же вязкое чувство, замотавшее ее плотным коконом отвращения и ненависти, что чувствовала она сама? Ее руки, ее платье – это стыдливое белоснежное платье, в которое Том облачил ее словно куклу, – обагрила кровь неизвестной юной маглы. Не знавшей за что ее убили, ставшей лишь случайной жертвой. Умершей за то, что Джинни захотела вызволить своего принца из заточения. Принца из кошмаров. – Сколько ей было лет? – словно издалека услышала она свой голос. – Около девятнадцати. Джинни глухо застонала: девятнадцать – вся жизнь была у нее впереди. Она могла бы выйти замуж за чудесного парня и родить ему крохотных очаровательных детишек. А Невиллу было еще меньше. Ему было семнадцать, и жизнь лежала перед ним, долгая, полная волшебства и непременно счастливая. Они могли бы и дальше ходить под этим бескрайним серым небом, под которым идет она, и чувствовать этот прохладный ветер на своих щеках, что чувствовала она. Могли бы, не захоти Джинни Тома. Тома, который вырос в Волдеморта. Ему она дала второй шанс повзрослеть, а у Невилла и девушки забрала единственный. В голове гремели слова Малфоя, сказанные вечность назад, хотя на деле прошло около недели, на Астрономической башне: «На твоей совести будут еще десятки жизней». Он знал, он всегда знал к чему это приведет. Но эти же жизни лежали и на его совести, неужели его это не терзало? К тому времени как они вышли на крохотную полянку с огибавшим ее слева ручьем, на плечи опустились сумерки и лес разом из приветливого и волшебного обратился в тревожный и пугающий. – Разве такое возможно? – нарушила тишину Гермиона. – Я точно помню, что Ритуал происходил ночью, и что это было не больше двух часов назад. И вот – снова ночь. – Нас же оглушили, – недоуменно посмотрел на нее Рон. – Ты что не почувствовала как будто к голове хорошенько бревном приложились? Это сложно пропустить. – Нет, – ошарашенно протянула Гермиона. И почему-то посмотрела на Джинни. Но Джинни лишь пожала плечами. Она тоже ничего не почувствовала, она стояла рядом с Томом и даже не успела моргнуть как оказалась в лесу. – Да? – удивился Гарри. – Я подумал сначала, что меня вырубили Остолбеней, а потом очнулся в грязи. Ну неважно. На ночь останемся здесь, – вдруг заявил он, выходя на центр опушки. – Мы уже достаточно отошли от того места, где оказались. А ночью в лесу не безопасно, – он тоже непременно почувствовал, как изменился мир. Волшебных палочек ни у кого не оказалось и им пришлось ставить палатку, извлеченную из мешочка Гермионы вручную. Только она знала, что с ней делать, и Джинни, Рон и Гарри лишь суетливо носились вокруг, выполняя ее поручения. Малфой не принимал в этом участия; он развалился у ствола огромного дерева, ветви которого подпирали небо, и равнодушно следил за их потугами соорудить жилье. Тьма сгустилась до чернил, когда гриффиндорцы поставили палатку. – Чувствую себя маглом, – пробормотал Рон, вбивая последний колышек и выпрямляясь. Оказавшись внутри, Джинни узнала эту крохотную двухкомнатную квартирку с кухонькой размером с чулан. Она принадлежала Перкинсу, коллеге отца, и именно в ней они с Гермионой жили на чемпионате мира по квиддичу. – Я помню, как папа отдал тебе палатку, когда оказалось что Перкинсу она не нужна, – сказала Джинни, присаживаясь в кресло, и протягивая гудевшие ноги. – Не знала, что ты ее сохранила. – Сохранила, – пожала плечами Гермиона. Она извлекла из мешочка пачку чая, половину пирога завернутого в пергамент, головку сыра и хлеб. – Рон, ты не мог бы принести воды? Рон нечленораздельно что-то промычал, он отломил ломоть пирога и уже успел запихать его в рот. Джинни не понимала, как он может есть в такой ситуации. Сама она и кусочка не смогла проглотить из того скромного ужина что организовала Гермиона при помощи Гарри, сходившего за водой. Малфой тоже не притронулся к еде. Он взобрался на второй ярус койки и неподвижно застыл на матрасе, уставившись в потолок. Джинни молча смотрела на него до тех пор, пока Рон не спросил: – Так почему вы думаете, они отпустили нас? – Смотря, кого ты подразумеваешь под словом – они, – протянул Малфой. – Пожирателей конечно! Если ты не успел заметить, кроме них там никого не было. – Там были демоны, – вставила Гермиона. – Это были демоны? – ахнула Джинни, и Гермиона ответила ей кивком головы. – Ты думаешь, демоны отпустил нас? – спросил Гарри. – Ставлю сотню галеонов, что скорей демон вышвырнул нас из замка, чем Пожиратели, – задумчиво проговорил Малфой потолку. – Дружелюбием они не отличаются, особенно к Поттеру, особенно после того, что случилось в Министерстве. – Может это твой отец? – предположил Рон. – Захотел все же спасти твою шкуру. Малфой приподнялся на локтях и обернулся к Рону. Его брови изогнулась, а на губах застыла презрительная усмешка: – Даже если на секунду предположить что ты прав, хотя это далеко не так, нахрена ему спасать твою шкуру? Грейнджер? Я уж молчу о Поттере. Джинни поморщилась. Он осознанно не произнес ее имени, ведь уж о ней-то Люциус Малфой бы позаботился, стремясь добиться расположения своего Лорда. Но это не приносило облегчения. Скорей наоборот, словно она была одной из них. – Я тоже не думаю что это кто-то из Пожирателей, – сказала Гермиона, прижимая к себе кружку с чаем. – Схватившие нас забрали только палочки, они даже не видели необходимости нас обыскивать, ведь чтобы они не нашли, нам бы эти вещи вряд ли понадобились. С самого начала предполагалось, что живыми мы оттуда не уйдем. Да и Джинни говорит, что Реддл собирался убить Гарри. – Волдемо… – хотела уточнить Джинни, но Рон не дал его договорить, вскочив на ноги: – Не произноси его имени! – Рон, что ты, в самом деле, – поморщился Гарри. – Небо не рухнет на землю, если ты назовешь его Волде… – Нет, Гарри, не надо. Давайте будем называть его как обычно – Сам-Знаешь-Кто. – Но что в этом такого? – Не знаю, у меня какое-то нехорошее предчувствие. От этого имени веет злыми чарами, – Рон вновь уселся за стол. – Он этого и добивается, – продолжал гнуть свое Гарри. – Уизли прав, Поттер, перестань геройствовать и зови его как все. Не зря многие, поумней тебя, между прочим, боятся произносить его имя. Даже редкие Пожиратели осмеливаются на это, – серьезно проговорил Малфой со своей койки. – Ох, перестаньте. Сейчас это не главное, – вмешалась Гермиона. – Джинни, – ее карие глаза в упор уставились на рыжеволосую девушку, – что он замышляет? Что он тебе говорил? Он говорил, что я – его королева. Он говорил, что это все ради меня. Он говорил, что я первая, и что я же единственная. Он говорил, что я – часть его, а он часть – меня. И что в нем меня слишком много, и это делало его таким человечным, Гермиона, таким человечным, что я теряла голову. Он говорил… Но об этом думать было слишком опасно и больно, и Гермиона имела в виду вовсе не Тома. – Он хочет захватить Министерство. Хочет отправиться в Хогвартс и убить Гарри, – вместо этого сказала Джинни. Для них всех Том – Волдеморт, и они никогда не поймут что это не так. – Он все это собирался сделать и раньше. К чему тогда была эта церемония? Зачем надо было впутывать в это дело тебя и дневник? – недоумевал Гарри. – Только из-за нового тела? Джинни глубоко вздохнула и мельком взглянула на Малфоя. Он им все рассказал. Про дневник, про Тома, про свое задание, а раз Гарри и Рон все еще не убили его, она предположила, что Драко также рассказал и о своей проданной демонам душе. Если конечно он знал об этом. – Малфой продал свою душу демонам не только за заклинание, вызволившее Тома из практически мертвого дневника, но и за дарованную ему защиту Некроманта, – выдавила она из себя. Рон и Гермиона пораженно ахнули, Гарри продолжал хмуриться: брови едва не сходились на переносице, а Малфой хмыкнул: – А я уж было заволновался, что меня дешево оценили. – Что еще за защита Некроманта? – Неуязвимость. Ни одно заклятие не сможет причинить ему вреда, более того все они смогут срикошетить в пославшего их. Волшебники утратили это заклинание во времена Мерлина, и я даже не думала что-то кто-то еще может знать его. Я знаю лишь, что маг может обладать этой защитой не дольше полугода, слишком оно много требует магических и физических затрат. На сколько ему ее дали? – повернулась Гермиона к Джинни. – Мне показалось, что он и сам не знает. – И что теперь будем делать? – спросил Рон, обращаясь преимущественно к Гарри. – Для начала надо выяснить, где мы находимся, и выбраться из этого леса, – ответил тот. – Да, а что потом? Куда мы пойдем? Джинни и Малфой в розыске у Министерства, а на тебя самого охотится Сам-Знаешь-Кто. Гарри помолчал несколько мгновений. – Я должен отыскать и уничтожить крестражи, – промолвил он после. Его слова вызвали небольшой переполох. Малфой наконец перестал валяться на кровати со скучающим видом, он порывисто сел, свесив ноги с кровати, и мрачно уставился на Гарри. Рон и Гермиона не выглядели особо удивленными; они вообще не удивились, словно бы поняли, о чем идет речь, и едва заметно в унисон кивнули. На их лицах застыло одинаковое выражение покорности и неизбежности. Но Джинни ничего не поняла. – Крестражи? Что это? Ответил ей как ни странно Драко, не сводя пристального взгляда с Гарри: – Объект, в который Темный Лорд заключил часть своей души. Именно поэтому он выжил в 1981, когда напал на Поттеров. – Ты знаешь о крестражах?! – поразился Гарри. – Естественно, – фыркнул Малфой. – Я же не тупой. – Я все равно не понимаю… – но Гарри казалось даже не слышал Джинни, он не сводил удивленных глаз со слизеринца. – Что тебе известно? – Так я тебе и сказал, Поттер! – Ты же вроде как на нашей стороне, Малфой. Говори все что знаешь, что ты юлишь? – вмиг ощетинился Рон, вновь вскакивая на ноги. Джинни внезапно раздражилась: откуда у него столько энергии тогда, когда она сама помирала от усталости. От тоски. Малфой спрыгнул с кровати, оказавшись нос к носу с Роном, заставив того отшатнуться. Драко молчал, прикусив нижнюю губу, переводя взгляд с Гарри на Рона и обратно, которые стояли, поджав губы, и не сводили с него подозрительного взгляда. И Джинни видела, что, не смотря на все сказанное и пережитое им, Драко все еще оставался Малфоем, и ему было тяжело предавать Темного Лорда. Он встретился с ней глазами, всего на мгновение, она ничего не успела понять по ним, а затем нехотя произнес: – Дневник был крестражом, до тех пор, пока ты его не уничтожил на втором курсе. Еще один – чашу Пуффендуя – Лорд отдал на сохранение Лестрейнджам. А последним, насколько мне известно, является Нагайна. – Не последним. На самом деле Дамблдор говорил, что Вол…, – Рон зашипел, – Сам-Знаешь-Кто разбил свою душу на семь частей. Две из них уничтожены: дневник, как ты уже сказал, мной пять лет назад, а кольцо Марволо Мракса Дамблдор уничтожил в прошлом году. – Значит, остается пять. Чаша Пуффендуя, – Гермиона загнула один палец, – змея, – второй, – что-то принадлежавшее Кандиде Когтевран. Медальон Слизерина, – она осталась стоять с оттопыренным мизинцем. – А пятый… Какой пятый, Гарри, я не помню? – едва ли не в ужасе воскликнула она. – Дамблдор говорил, что седьмым является сам Вол… – Но, – Гермиона не дала ему закончить под стон Рон, – он не может быть седьмым крестражем. Он же не мог сам в себя заточить часть собственной души. Все это слишком сложно и бессмысленно. Получается их шесть? Гарри пожал плечами: – Нам бы для начала найти те, о которых мы знаем. Малфой сел на стул и положил руку на столешницу. Его пальцы нервно барабанили по ней, когда он медленно произнес: – Я знаю, где чаша. – Знаешь? – вытаращил глаза Гарри. – И где же? Малфой вскинул на него лицо, и затем нехотя протянул: – Сам-знаешь-кто отдал ее на хранение моей тетке. Она же в свою очередь спрятала его в самом надежном месте. – Это в каком же? – В своем сейфе в Грингортсе. Гарри, Рон и Гермиона разом помрачнели. – Туда нам ни за что не пробраться, – разочарованно протянул Рон. – Пять баллов Гриффиндору за сообразительность, Уизли, – усмехнулся Малфой. Джинни вдруг на секунду задумалась о том, что Малфой был старостой; прибавилось ли в часах Гриффиндора рубинов после его слов? Она отмахнулась от этой глупой мысли, и в упор уставилась на Гарри. – Что будет, когда найдутся все крестражи? – неестественно звонким голосом спросила она. – Мы их уничтожим, – просто ответил Гарри. – А потом? Что будет потом? – она догадывалась, каков будет ответ, но не могла не спросить. – Я убью Волде... – Гарри! Мерлина ради! – простонал Рон. – Убью Сами-Знаете-Какую-Гниду! – рявкнул Гарри. – Он уже мертв. Реддл позаботился об этом. Поттер хочет сказать, что он убьет Тома Реддла, – с этими словами Малфой вперился в Джинни немигающим взглядом. Кровь отлила от ее лица, и когда все головы повернулись к ней, Джинни почувствовала, как ее прошиб ледяной пот. – Но он не может! – воскликнула она, не сдержавшись. – Почему же это, Уизли? – одна бровь Малфоя взлетела вверх, а губы искривила усмешка. Еще никогда в жизни Джинни не чувствовала такого бешеного желания его задушить, разве что на Астрономической башне. Она открыла было рот, но тут же захлопнула его, не зная что ответить. – Что это значит, Джинни? – грозно спросил Рон. Все по-прежнему смотрели на нее недоуменно и с недоверием, лишь Малфой с каким-то разочаровывающим пониманием. Сама мысль рассказать им о том, что убийство Тома приводит ее в первобытный ужас, казалась преступлением. – Ничего, – буркнула Джинни, – я ужасно устала. Если наше собрание окончено, можно я пойду спать? – Да, конечно, – кивнул Гарри. – Отложим разговор на завтра, – он встал. – И так как наше пристанище ничем не защищено придется назначить дежурство. – Я и Рон можем подежурить полночи, – с готовностью вызвалась Гермиона. – Хорошо, потом мы с Малфоем сменим вас, – сказал Гарри, и они с Гермионой обменялись странно понимающими взглядами. Джинни поднялась на ноги под громкие возмущения Малфоя и прошла в крохотную спальню, помещающую в себя лишь шкаф и двуспальную кровать. Не смотря на то, что она буквально валилась с ног от недосыпа, Джинни прошла к шкафу, распахивая дверцы. Мантия Гарри была теплой и уютной, и Джинни не хотелось расставаться с ней. Но если им придется спасаться бегством, мантия будет лишь мешать, непременно цепляясь подолом за кусты и путаясь в ногах. Скинув ее Джинни замерла: но может это и к лучшему ведь если ее поймают, то непременно отведут обратно к Тому. Нет, об этом она думать не будет. И поддаваться этой соблазнительной мысли, она тоже не будет. Время Тома прошло. Она извлекла из шкафа мужские боксеры, не новые, но хотя бы чистые, серые поношенные кальсоны, – двое найденных ею брюк оказались безбожно велики, – и черный свитер. Удостоверившись, что дверь плотно закрыта, Джинни стянула с себя ботинки и окровавленное платье, а затем быстро натянула на себя найденную одежду. Свитер пришлось одевать на голое тело и закатывать рукава. В потемках комнаты освещаемой лишь прикроватной лампой, Джинни окинула себя беглым взглядом. Что ж, она выглядела как оборванка, но ей хотя бы было тепло и удобно. Натянув носки, ботинки она оставила возле кровати, и растянулась на ней, мечтая сразу же провалиться в сон и ни о чем не думать. Она бы многое сейчас отдала за возможность не думать. Но мысли назойливыми мухами роились у нее в голове. Одна из них, самая жирная, настойчиво долбилась в висок: она, Джинни Уизли, шестикурсница с Гриффиндора, сделала Волдеморта еще сильнее и невменяемей. Теперь в нем вновь присутствует когда-то переросший им Том со своей детской обидой и параноидальным желанием возвести магов в ранг богов. Теперь его навязчивой мыслью было не только убить Гарри Поттера, но и очистить Англию от всего сброда, что не имели счастья родиться с волшебной кровью, и всех тех самозванцев кому не повезло родиться у маглов. У Джинни вырвался истерический смешок: это его, это он говорил в ней. Должно быть, она сошла с ума. Должно быть, она сошла с ума еще на первом курсе, с самым первым «Меня зовут Джинни Уизли». И ему необходимо помешать. Его нужно убить. Голова раскалывалась, но Джинни была рада боли. Она отвлекала. За закрытой дверью она слышала, как Рон с Гермионой вышли из палатки, приступая к дежурству. На котором потом их должны были сменить Гарри и Малфой. А ее не позвали. Потому что не доверяли, или считали слишком бесполезной для этого занятия. И Джинни так и не смогла для себя решить, что же огорчило бы ее сильнее.

***

Оставшись наедине с Малфоем, который уже успел вновь занять верхний ярус койки, Гарри задумчиво потер переносицу. Волдеморт зашел куда дальше, чем Гарри предполагалось. В своем стремлении подчинить себе страну, он не побрезговал даже сделкой с демонами, известными тем, что часто не выполняли своих обязательств, обводя людей вокруг пальца. Да, он заплатил за свое старое новое тело и защиту Некроманта душой Малфоя, но демоны все равно могли убить его, если у них возникнет такая прихоть. И Гарри очень надеялся, что она у них возникнет. Сам он, если верить словам Гермионы, а у него не было причин ей не доверять, бессилен как минимум полгода. Защита не позволит ему причинить какой-либо, даже самый незначительный, вред Волдеморту. Но абсолютно бессильным Гарри все же не был. Эти полгода он воспринял как передышку, время чтобы отыскать крестражи. И ему оставалось лишь уповать на то, что за это время Волдеморт не перебьет всех его друзей и близких, что даже с помощью демонов ему не проникнуть в Хогвартс. Конечно, оставались еще бедные маглы, но для вряд ли что-то существенно поменялось – Волдеморт был смертелен для них и с обычной магией. Он опустился в кресло, чувствуя одновременно и ужас от пережитого, и огромное облегчение от того, что Джинни вновь была с ними. Целая и невредимая насколько он мог судить. Ему хотелось поговорить с ней, выяснить, что же все-таки на самом деле случилось той ночью на Астрономической башне, но она была так бледна и растеряна, что он, скрепя сердце, решил пойти на дежурство в компании Малфоя. Гарри невольно взглянул на него. Малфой неподвижно застыл поверх одеяла и казалось спал. И Гарри не стал его будить, ведь он сегодня был на волосок от смерти. Вместо этого вышел из палатки и дошел до ручья под изумленными взглядами Гермионы и Рона, окликнувшим его. Там он обернулся и рукой подманил к себе друзей. – Ты так и не рассказала, что показал тебе Малфой, – проговорил он едва Рон и Гермиона поравнялись с ним. – Все еще не доверяешь ему? – изумилась Гермиона. – Реддл должен был убить его, чтобы ты, наконец, поверил, что Малфой на нашей стороне? – Я всего лишь хочу знать, что произошло. Говорила Гермиона долго. Она рассказала о том, как Волдеморт вызвал Малфоя на ковер и дал ему задание сделать так, чтобы Джинни пришла к нему за дневником, и что затем ему нужно было подставить ее перед учителями, чтобы они поверили в то, что она заодно с ним. И как Волдеморт мучил его Круциатусом и угрожал смертью матери и его собственной, если он не справится с заданием. Рассказала, как Малфой добивался решения поставленной перед ним задачи, насылая на Джинни сны, где она видела лишь одного Тома, и не могла думать ни о чем, кроме него. Как наложил Империо на Невилла, чтобы он заговаривал с ним в коридорах, едва покажется Джинни, тем самым пытавшись привлечь ее внимание, но из этого ничего не вышло, так как Джинни всего этого просто не замечала. Но сны подействовали и без этого. Она рассказала, как ей сам Гарри сообщил об этом, как Джинни устав от снов, где возможно Том просил ее вернуть дневник, пошла к Гарри, и от него узнала, где сейчас дневник, что заставило ее обратиться за помощью к Малфою. Как была назначена встреча на Астрономической башне. И Малфой подготовился к ней, наложив Империо сначала на Лиззи, чтобы та отдала Джинни какую-то настойку, от которой та была не в себе и спокойно позволила убить Невилла. А потом и на Розу, чтоб она позвала Дамблдора на башню, где б тот убедился, что Джинни тоже причастна к убийству, когда Малфой незаметно ударил ее Конфундусом, под которым Джинни подтвердила, что она тоже убила Невилла. Рассказала, что Малфой не знал, что Невилл придет на башню, и что пришел он туда, будучи под Империо наложенным на него Ноттом, который тоже участвовал в этом деле. А Малфой убил Невилла потому что, как она уже говорила, в него вселился демон. – Тот, который присутствовал на церемонии? – спросил Гарри, когда она закончила. – Сомневаюсь, Велиал слишком значимая фигура, чтоб заниматься такой… мелочью. – Значимая фигура? Кто это такой вообще? – спросил Рон, почесывая затылок. Вид у него был слегка ошалелый, но Гарри не мог его в этом винить. Гермиона вылила на них просто ушат невероятной информации, судя по которой Малфой был едва ли не невинной первокурсницей. Гермиона терпеливо обернулась к Рону. – Ангел, свергнутый Богом с небес вместе с Люцифером. Теперь же демон, король, командующий несколькими десятками легионами демонов. Гарри поперхнулся. – Эээ, – оторопело протянул Рон, – и много у тебя такого в голове? – Достаточно, чтобы вы осознавали, с чем мы столкнулись.

***

Первым что увидела Джинни, проснувшись следующим утром – лицо Гарри. Он спал в ее кровати, и шрам на его белом лице казался струйкой крови. Очки лежали между ними. Джинни обулась и затянула волосы в высокий хвост, перетянув их шнурком с полуразвалившегося ботинка в шкафу. Во второй комнате спал Рон, а Гермиона занималась тем, что рылась в своей сумочке, извлекая из нее и ставя на стол жестяные банки. Слизеринца не было. – Где Малфой? – тут же спросила Джинни. – Пошел за водой. Доброе утро, – Гермиона отвлеклась от своего занятия и улыбнулась ей. – Я все лето ходила по супермаркетам и скупала различные консервы. Должно быть, Гермиона говорила о банках, которые занимали теперь весь стол. Джинни взяла одну в руки и прочитала на этикетке «Консервированные персики». – Пошел за водой? – тупо повторила она, продолжая крутить в руках «Консервированные персики». Слизеринец пошел за водой, чтобы напоить чаем самых ненавистных ему гриффиндорцев. Такое сложно было представить в самых смелых мечтах. Джинни фыркнула. – Все нормально? – в голосе Гермионы послышалось беспокойство. – Да. У меня всегда все нормально. Гермиона окинула взглядом ее кальсоны и, отложив сумку в сторону, присела на стул. – Я думала только о еде и о месте, где мы бы могли укрыться, когда придется податься в бега. Я практически не взяла с собой никакой одежды, – проговорила она извиняющимся тоном, – я думала в этой палатке много всякого барахла, которое можно будет трансфигурировать во что-то более приличное, – она снова уставилась на наряд Джинни, словно бы то, во что она была одета, имело сейчас хоть какое-то значение, – но мне и в голову не пришло, что мы можем остаться без волшебных палочек. Поверить не могу, что я могла оказаться такой дурой. Джинни во все глаза уставилась на нее. – О чем ты говоришь? Ты – молодец, ты так основательно подготовилась. Если бы не ты, мы бы провели эту ночь в кустах, и я наверняка замерзла бы насмерть в той ночнушке. Уж если на то пошло, единственная здесь дура – это я. Я заварила всю эту кашу. – Не говори ерунды. Тебя использовали. Любой мог оказаться на твоем месте. Джинни как не пыталась, так и не смогла представить на своем месте рассудительную и рациональную Гермиону. – Я сама хотела вернуть Тома. Я-этого-хотела! – отчеканила она. Лицо Гермионы не исказилось тем ужасом и отвращением, что она ожидала увидеть. Вместо этого она лишь вздохнула: – Я знаю. Ты хотела вернуть Тома, но не ты хотела всего этого, – она обвела взглядом мрачную крохотную комнатку и остановилась на Роне, выбравшего удачный момент, чтобы вздрогнуть во сне. – Ты знаешь, что я хотела его вернуть? И ты… ты не ненавидишь меня? – поразилась Джинни. – Конечно, я тебя не ненавижу. Есть вещи, которые мы не в силах побороть. Но твое желание всего лишь осталось бы желанием, не вмешайся Малфой. – То есть ты винишь его? – Нет. Он, как и ты, всего лишь оказался пешкой в руках своего отца и Волдеморта. Пешке никогда не стать королевой, чтобы там не думал Том. Или стать? Рон наверняка знал. – Ты думаешь Малфой всего лишь пешка? – Я это знаю. – Что он вам такого сказал, что вы все поверили и пошли за ним? – Правду, – ответила Гермиона. – Правду? – поразилась Джинни. – То есть он сказал вам, что полтора месяца пичкал меня искусственными снами, после которых я ходила метлой пришибленная. Что наложил на бедную Лиззи Империо для того, чтоб она подсунула мне Эйфорическую настойку, нашинкованную маковым молоком, – наверняка он еще и сварил его собственноручно, – напившись которой я съехала с катушек и попросила убить Невилла. И что все это было сделано им из-за тупого желания выклеймить на себе череп с выползающей из-за рта змеей. Чем конкретно он смог завоевать вашу симпатию? – Джинни едва не задохнулась от столь пламенной речи. Она без сил откинулась на спинку кресла, сама не понимая, что вдруг на нее нашло. Гермиона смотрела на нее широко распахнутыми глазами, в которых Джинни смогла разглядеть изумление. Она не смогла сдержать удовлетворенную улыбку. Что бы ни наговорил им там Малфой, пускай они не забывают о том, что он не жертва, а палач похлеще самой Джинни. Улыбка сползла с ее лица, когда она увидела, как изумление на лице Гермионы сменилось на жалость, а Джинни ненавидела чувствовать себя жалкой. – Эйфорическая настойка с маковым соком, – произнесла Гермиона в задумчивости, – вот значит, что это было. Она как кокаин у маглов. Джинни нахмурилась. – Кроме этого тебя больше ничего не тронуло в моем рассказе? Гермиона встрепетнулась. – Джинни, ты не одна была одурачена в этой истории. У Малфоя просто не было выбора. Ему пришлось втянуть тебя в это по приказу Волдеморта. – Гермиона! – вдруг услышали они голос Рона рывком севшего на своей постели. – Я же просил! – Доброе утро, – не оборачиваясь к нему, улыбнулась Гермиона. – Если бы Малфой его ослушался, – продолжила она, – Сама-Знаешь-Кто убил бы его мать и его самого. Да, он использовал Империо на всех подряд, он подсунул тебе наркотик, кружил тебе голову снами, но он не убивал Невилла. Он вообще не знал, что тот поднимется к вам на башню. – Кто же тогда его убил? Я? – Демон. Тот самый демон, которому была продана его душа, и который на несколько минут вселился в него. – Откуда ты знаешь? – Видела. – Тебя там не было, – холодно проговорила Джинни. – Не было, – подтвердила Гермиона. – Я видела вспоминания Малфоя. – Я до сих пор в шоке, что ты пошла на это, – мрачно вставил Рон. – Это ж как оказаться в загоне соплохвостов и свинарнике одновременно. Гермиона не обратила на его слова внимания, а Джинни окаменела. – Все воспоминания? – прохрипела она. – Нет, – Гермиона отвела взгляд, схватила со стола жестяную банку с фасолью и в упор уставилась на нее, – только те, что касались его задания. Джинни видела, что она лжет, но, хвала Мерлину, Гермиона не стала поднимать эту тему. У Джинни не было ни малейшего желания обсуждать свои отношения с Малфоем. Их как таковых-то и не было. – Хорошо, – сказала она. – Малфой – лапочка, использованная злым и беспощадным Темным Лордом, это мы уже выяснили. Но кто же тогда я? Действие Эйфорической настойки кончилось, как только Невилл был убит, это я точно знаю. Почему же тогда я сказала преподавателям, что это мы его убили, не – он, заметь, – мы! Этого Малфой тебе случайно не показал? Оказалось, что показал. – Он навел на тебя Конфундус. – Вот тварь, – вырвалось у Джинни. Вот что тогда ударило ее по голове – Конфундус, а вовсе не ужас, как она думала. – Еще какая! – поддакнул Рон. Словно почувствовав, что говорят о нем, Малфой вошел в палатку с двумя ведрами воды. – Не знала, что у нас есть собственный домой эльф, – обернулась к нему Джинни с насмешкой. Он видел что она разваливалась на куски, виня себя в смерти Невилла, и молчал, зная что она тут совершенно не при чем. Черт с тем что он притащил ее к Тому, какая-то ее часть даже была рада этому, но пожирающее ее чувство вины она никогда ему не сможет простить. Джинни вновь обдало былой ненавистью, которая погасла было в сфере эмоций переполнявших ее к Тому и тем крохотным догадкам, что иногда пробивались сквозь эти эмоции, и сообщали ей о том, что Малфой может оказаться такой же марионеткой, как и она. Драко ухмыльнулся, поочередно плюнул в ведра: – Ваш чай, мисс, – и вышел. – Надо же – какой обидчивый, – весело прокомментировал его уход Рон. – Джинни, что это было? – поразилась Гермиона. Джинни не хотелось быть отчитанной за свой поступок, и она молча покинула палатку вслед за Малфоем, отставив брата и Гермиону недоумевать. Спина Малфоя мелькнула в зарослях терновника и тут же исчезла. Джинни полезла в кусты за ним: – Стой, Малфой! Он не остановился. Злясь на себя за то, что она такая упрямая ослица, Джинни с трудом продиралась сквозь кустарники и низкие ветки деревьев, что цеплялись за ее одежду и били по лицу. Ботинки с тошнотворным чавканьем входили в сырую землю. Что она пытается этим добиться? Он ведь и так знает, что она его ненавидит, ничего нового она ему не откроет. Но ее горло просто разрывалось от стремления бросить это заявление ему в лицо. Перед Малфоем разлилось болото, обрывая его бегство, и он не стал его обходить. Он остановился и замер, не оборачиваясь. Джинни наделала столько шуму, преследуя его, что он просто не мог не знать, что она стоит за его спиной. – Конфундус значит, – громко сказала Джинни. – Если его правильно наложить оно ничуть не хуже Империуса, – хмыкнул Малфой. – Да ты и Империо не чураешься, отчего же не оно? – Конфундус всего лишь дезориентирует, оно не подавляет волю. Ты должна была сама подтвердить то, что ты тоже замешана в ритуале, поэтому мне нельзя было использовать Империо. – Тебе и трахать меня нельзя было, но это тебя не остановило! Малфой развернулся к ней. – В чем проблема? Мне показалось, тебе понравилось, – прищурился он. – Не льсти себе, – вздернула подбородок Джинни, к своему неудовольствию отмечая, что краснеет. – Зачем ты отдал Гермионе воспоминания той ночи? – А что не надо было? – оскалился Малфой. – Какая же ты мразь, – прошипела Джинни. – Ты за этим шла за мной? Сказать о том какая я мразь? – тон Малфоя изменился, в нем больше не слышалось издевки. – Из присутствующих здесь не один я – та еще сука. Приходило ли когда-нибудь в твою прелестную головку, что не влюбись ты в своего чертова Реддла, и не узнай об этом Нотт из твоего гребанного дневника, Лонгботтом был бы сейчас жив, я не лишен души и всех нас не было бы в этом сраном месте? – он почти кричал. Джинни задохнулась от возмущения. Он что только что свалил всю вину на нее, обвинив ее в том, что она посмела влюбиться? Да разве могла она это контролировать? Разве любовь была ей подвластна? Джинни не могла придумать ничего обидного на эту его реплику и продолжала стоять, открывая и закрывая рот как безжалостно выброшенная на берег рыба, опустив глаза. Слева от нее в кустах вереска валялся ствол молодой карликовой березки и Джинни едва удержалась от того чтобы не подобрать его и не огреть Малфоя по его тупой башке. – Язык проглотила? – И это все в чем ты можешь меня упрекнуть? – сумела выдавить она из себя, вернув взгляд на Малфоя. – Только лишь в том, что я люблю Тома? Малфой сощурил глаза. – Люблю, блядь, – невпопад ответил он, весь перекосившись. – Семьдесят процентов твоей так называемой любви вбил в твою башку я. Это были не просто сны, Уизли, и ты знаешь это. – Какая разница? – зло выкрикнула Джинни. – Может эта любовь и искусственная на самом деле, но сейчас-то я ее чувствую! И мне хоть известно это чувство, в отличие от тебя. Ой, тебе же тоже, ведь есть Паркинсон – твоя верная собачонка. Малфой сделал шаг, чем значительно сократил дистанцию между ними, вновь врываясь в ее личное пространство. Это наполнило Джинни свербящим неуютом. Но она не отступила, хотя сегодня было куда, и смело подняла на него лицо. – Дура, какая же ты дура, – простонал Малфой. Его ладони коснулись ее локтей. Кончики пальцев невесомо побежали вверх по грубой шерсти свитера – в ботинки медленно заползала влага, ветер шелестел листвой, мотылек забился в паутине, птица вспорхнула с ели, ондатра выглянула из норы и с всплеском рассекла темные воды, а Джинни все стояла, замерев, прикрыв глаза, расползаясь на атомы. Малфой прерывисто дышал, выпуская воздух сквозь сомкнутые зубы, и до синяков сжимал ее предплечья. А Джинни никак не реагировала, и, кажется, не дышала вовсе. Спустя столетие Драко оттолкнул ее и по кустикам брусники, напролом через можжевельник, ушел. Закусив губу, Джинни смотрела ему вслед стоя на краю болота, на торфяном мху бордового оттенка, в окружении ольхи и вереска, слыша лишь удары собственного сердца. Когда она вернулась на поляну, Гарри и Рон разбирали палатку под руководством Гермионы, а Малфой стоял поодаль, отвернувшись от всех, козырьком приложив ладонь ко лбу, и смотрел на солнце, пробивавшееся сквозь туман. – Где ты была? – Рон заметил ее первым. – Гуляла, – соврала Джинни. – Я надеюсь, ты не голодна? – обеспокоенно спросила Гермиона. – Я пыталась уговорить их, – короткий кивок в сторону гриффиндорцев занимавшихся тем, что запихивали палатку, приобретшую весьма бесполезный вид в сумочку Гермионы, – но они не хотели задерживаться. – Нет, – рассеянно ответила Джинни, не сводя глаз с Малфоя. Он был весь в черном – свитер, брюки, ботинки, – на фоне темных елей. Заключенное призрачной дымкой солнце легло на его платиновые волосы, подсвечивая их. И Джинни казалось она ослепнет, столь ярко они вспыхнули. Малфой обернулся к ней, она поспешно отвела глаза и наткнулась на серьезный взгляд Гермионы. – Все готово, – выпрямился Гарри. – Пойдемте, к вечеру надо выйти на дорогу и узнать, в конце концов, где мы находимся. Однако к вечеру им так и не удалось обнаружить никакой дороги. Весь день они брели по лесу, сквозь буреломы, по щиколотку утопая в болоте, с трудом продираясь сквозь заросли дикой розы. И если утром практически все были полны энтузиазма и сил, то к ближе вечеру разговоры о крестражах утихли и все погрузились в мрачное молчание. Джинни и так весь день пребывавшая в нем, особой разницы не почувствовала. Она вяло тащилась за Роном, ноги ее промокли и заледенели, лицо щипало от многочисленных царапин оставленных шипами диких роз, все ее мысли были лишь о Томе. О том, что его больше нет, и теперь он Волдеморт – враг, в уничтожении которого ей предстоит принять участие. Ей хотелось бы разреветься от этой мысли, но слезы не шли, странное оцепенение овладело ей. И не было ни злости, ни печали. Она все шла и шла с пустой головой, запинаясь о корни деревьев, кочки, проваливаясь в заболоченную землю. Изредка они делали привалы, но сырость, царившая вокруг, не позволяла усесться на землю и вытянуть гудевшие ноги. Палатку доставать не было резона, так как они бы дольше возились с ее установкой, чем отдыхали. Гермиона доставала из сумки пару жестяных банок, вскрывала их специальным ножом и, отведав пару ложек, передавала их дальше по кругу. У Малфоя впервые увидевшего эту картину был такой брезгливо-изумленный вид, что он наотрез отказался от еды. Рон еще полчаса издевался над ним, пока Гермиона не заткнула их обоих. Около восьми, когда все валились с ног от усталости, они нашли более-менее подходящее место, где можно было разбить палатку. Гарри и Рон примяли траву под огромным старым дубом, и воздвигли ее. Едва оказавшись внутри, Гермиона с помощью спичек разожгла очаг, а Джинни удалось отыскать веревку, которую они протянули под потолком и развесили на ней свою сырую одежду, а ботинки стянули и придвинули поближе к огню. Переоделись они в то, что из своей сумочки извлекла Гермиона и в то, что удалось отыскать в шкафах. И на этот раз даже Малфой не возникал, натянув на себя бордовый свитер с большой буквой «У» на груди и вельветовые штаны песочного цвета. Джинни не смогла сдержать смешок глядя на него. Он ответил ей хмурым взглядом исподлобья. Оказалось, что Гермиона не теряла времени даром, плетясь по лесу, и к тому моменту как небо задернулось сумерками, она насобирала немного грибов. Когда она, в клетчатой рубашке, в коротких джинсах, с растрепанной косичкой, высыпала их на столешницу, Джинни захотелось ее расцеловать. Она почистила грибы, пожарила их на сковороде и Гермиона подала их к столу, дополнив их скромный ужин гречневой кашей все из тех же жестяных банок. Согревшись, насытившись и немного обсудив их положение, Джинни поднялась на ноги. – Сегодня я первая дежурю, – не смотря на то, что вчера они тоже выбрали дежурных, всю ночь палатку сторожили Рон с Гарри, Гермиона пробыла с ними лишь пару часов. А Малфой и вовсе продрых всю ночь. Испугавшись, как бы он не вызвался ей в напарники, она быстро произнесла: – С Роном. Он кивнул. Джинни прихватила толстый шерстяной плед и покинула палатку. На лес опустилась аспидно-чернильная ночь, и лишь одинокий полумесяц луны тускло освещал деревья и их палатку. Джинни расстелила плед на толстом корне дуба, на несколько дюймов возвышающемся над землей, и присела. – Иди сюда, – похлопала она по корню, когда ее брат вылез из палатки. Рон практически бесшумно прошел к ней и плюхнулся на указанное ею место. Плед соскользнул под ним, и Джинни едва не упала. – Осторожнее, – шикнула она. – Корень мокрый, – отозвался Рон, поправляя их импровизированную тахту. Он аккуратно сел, и накинул на их плечи покрывало стащенное с кровати, а после обернулся к ней: – Джинни, он ничего с тобой не делал… такого? – очень тихо спросил он. Джинни прикрыла глаза. – Нет. Ничего такого он со мной делал. Все нормально, Рон, не волнуйся. Он не мучил меня, не бил, не насиловал, – ответила она, скривив душой. Но Рону не нужно было всего этого знать для его же спокойствия. Его это заденет сильнее, чем ее саму. – На самом деле он такое уж и чудовище, как ты о нем должно быть думаешь. – О чем ты?! Он ведь Сам-Знаешь-Кто, именно что чудовище! – воскликнул Рон. – Том – не он. Ты ведь его не знаешь, – покачала головой Джинни. А знала ли она сама его? Рон пристально взглянул на нее: – Ты правда любила его? – Да, – просто ответила Джинни. Она действительно так думала, не смотря на слова Малфоя о семидесяти процентах фальши. Разве он мог бы создать такое – громадное и неподвластное? Такое сложное и клейкое? Такое обжигающее до озноба? Она любила Тома, она все еще продолжала его любить, но... Но теперь она не с ним. Теперь она хотела домой, хотела к родителям, хотела сидеть так с братом бок о бок. И на самом деле Джинни понимала, что все это гораздо больше чем Том. Это главное. И пускай внутри все еще рыдает о нем, но один раз она смогла это перенести, сможет и второй. Теперь она взрослее, сильнее, и знает его лучше, чтобы понимать, что им не быть вместе. Она в темноте нащупала руку Рона и сжала ее. – Не бойся, я справлюсь с этим. – Почему ты ничего мне не сказала? – А почему ты не сказал, что влюблен в Гермиону последние лет сто? – хмыкнула Джинни. – Но я не влюблен в нее! – поспешно воскликнул Рон. – Вот именно поэтому и не сказала, – улыбнулась Джинни. А затем улыбка покинула ее лицо: – Как мама? – Я… я не знаю. Я так и не связался с ней, не смог написать ни одной гребаной строчки, – он выглядел виноватым, но Джинни не считала его таким. Он хороший сын, он хороший брат. Он вообще хороший. А вот она… – Я разбила ей сердце… – Ты же ни в чем не виновата! Это все Сама-Знаешь-Кто. Мама поймет. Мамочка, пойми, я влюбилась. Я потеряла голову, потеряла себя, растворилась в его руках. Сгинула в синеве его глаз. Мамочка, он выворачивал меня наизнанку, пил меня горстями, предал меня забвению. Я доля его целого, его ребро, его королева… Сердце неистово забилось, до теплоты. – Пешка может стать королевой? – Может. Когда пешка достигает последней горизонтали, она может превратиться в любую фигуру. На твой выбор. Все зависело только от нее, а не от Тома, она – игрок, и она может стать кем угодно, а может остаться пешкой, слабой и безобидной на вид, дойти до конца и объявить шах и мат королю. Джинни положила голову на плечо брата. Она бросила взгляд на палатку в лунном свете, в которой в данный момент находились Гарри и Гермиона. И Драко. И все живые, все рядом. И когда Рон обнял ее одной рукой, привлекая к себе, Джинни наконец почувствовала себя в полной безопасности, почувствовала покой и умиротворение, и поняла что вот она – ее сторона.