Проповедь еретика

      Это всегда страшно — идти на допрос. Это ужасное чувство, когда тебя волокут по полутемным коридорам, прочь от сырой камеры, навстречу яркому свету и странным повторяющимся вопросам, а ты так не выспался, что не скажешь даже, как тебя зовут, и так замучен, что уже все равно — жить или умирать. Плевать. Только оставьте в покое, перестаньте томить неизвестностью. Просто прекратите эту муку. Так или иначе.       О методах допросов Церкви Селения, к счастью, знала понаслышке: мало кто из переживших эту процедуру оставался в здравом уме и, тем более, теле. Инквизиторы досконально выискивали доказательства вины, перепроверяя раз за разом каждый вздох и вскрик узника на правдивость, заставляя каждую клетку его тела плясать в агонии и признаваться во всех грехах на свете. Редкие вернувшиеся из подземных уровней Серой Обители могли поднять голову и до конца дней боялись даже собственной тени.       Но человека, введенного в средний зал для допросов, без сомнений, таковым назвать было нельзя: он вошел, как будто бы не волочили его силой, а ненавязчиво поддерживали два адепта. На нем была надета темная, некогда роскошная, а теперь засаленная от масла и пребывания в камере жилетка, оставшаяся без двух медных пуговиц. Когда-то бывшая белой рубашка потеряла свой аккуратный вид и теперь висела грязными лохмотьями на левой руке, основательно побурев от крови, на правой же руке она обнажила тонкую белую руку своего владельца и, будто не в силах скрыть собой проступившие вены и кости, была стыдливо скатана к локтю. Мужчина был измучен, но его взгляд не утратил своей проницательности и ума, а серебристой седины на висках даже прибавилось. Дерзкая улыбка, точнее, её жалкая тень осветила его лицо, изогнув знаменитые усы, так любимые карикатуристами всех мастей, но затем она сменилась безразличием. Селения знала имя этого человека. Оно гремело по всему континенту, если не миру. Это был великий человек, взрезающий остротой своего ума толстые канаты предрассудков и невежества, лежащие на сознании людей. Но в одну ночь свет его ума погас — в ту роковую ночь он был похищен адептами Церкви.       Общественность всколыхнулась. Нет! Взорвалась от очередной наглости проклятых шестерёнцев. Даже со стороны Совета Лордов послышалось тихое недовольное ворчание — конфликт принимал серьезный оборот. На улицах уже громили молельные залы и били проповедников, стража, так еще и не разобравшаяся, полиция она или пока еще стража, пользовалась и теми, и другими методами успокоения бунтовщиков, но проигрывала за двоих: народ все еще кричал, вопил, требовал освобождения великого гения, и, быть может, бунт был бы успешен, если бы на улицы не вышла армия с характерной символикой на одежде. Церковь опомнилась — рты, лившие зажигательные речи, факела восстания, освещавшие сумрак покорности, очаги заражения прогрессом, расползающиеся по телу государства светлой плесенью разума, были моментально заткнуты, затушены и ампутированы. На все требования прекратить погоню за светлейшими умами государства сначала следовала одна и та же отговорка — их никто не преследует. Но все знали, что это не так. По всей стране еще ничего не происходило, но ученые всех сортов покидали города или уходили в подполье. В воздухе витал вопрос: «За что?»       И, наконец, ответ был получен. Обвинение было простым и непонятным. «За направление прогресса в ложном направлении». Что бы это значило? Его разработки казались вроде бы вполне безобидными, если не сказать перспективными и полезными. «Эликтричиство» — как его творение называли в народе — умение пускать молнии по металлу — поначалу, конечно, вызывало страх у людей. Но, после того, как в качестве демонстрации одна из городских улиц была освещена фонарями, работающими на этом самом «эликтричистве», оно перестало так пугать людей. Спустя время народ привык. Новые фонари вызывали восторг хотя бы тем, что не воняли, не коптили и не гасли, как масляные и работающие на жиже, и не взрывались, как газовые. Они были действительно прекрасными и завораживающими…       Селения еще долго бы предавалась этим мыслям о пользе нового источника энергии и изобретений, его использующих, сидя в вентиляционной шахте, если бы кто-то не дотронулся до её плеча.       — Да? — ей даже не надо было угадывать, кто это. Никто, кроме Дрота, из её ребят таким спокойствием и деликатностью не обладал.       — Мы его не вытащим, — фраза словно выбила у неё все из груди. Точнее, не фраза, а последовательность жестов — заговорить они не смели, хотя девушка иногда срывалась на шепот. Эта фраза похоронила её надежды под безжалостным обвалом из слов.       — К-как? Есть же шанс, когда они поведут его в камеру… — задергалась она в надежде, что будет права, хоть и сознавала всю тщетность этой надежды.       — Слишком маленький. Они к чему-то готовятся, и мне не кажется, что они его отпустят. Еще не знаю чем, но он опасен для них. Они его боятся, — жестикуляция Дрота была точной и аккуратной. У него не тряслись пальцы, как будто и не принимал он всего сутки назад чертовы стимуляторы. Селения же не могла успокоить дрожь и тошноту, даже выпив три склянки эликсира.       — Мы не можем его просто так бросить! — девушка была на грани истерики. Стимуляторы не лучшим образом влияют на её нервную систему, это Дрот заметил уже давно и сейчас еще раз убедился в этом…       — Мы просто не можем ничего сделать. У нас есть еще один шанс, и мы не можем упустить его, — Дроту тоже передалось её волнение. Он энергично жестикулировал, пока внизу инквизитор гнусаво зачитывал Семь Ступеней В Никуда. — В той же секции держат другого заключенного. Тэд Аллва тебе что-то говорит?       — Да. Знаю его. Но они же соперники, нет? Кажется, разные технологии, — Селения потерла лоб, и затем осмелилась полностью перейти на шепот, ведь теперь их точно было не слышно за распеваниями, доносившимися снизу. Он, — она указала вниз, — добывал энергию с помощью своих чудесных машин на реке, ветряных мельниц и «шарманок». А этот твой Аллва посылал дирижабли ловить молнии, — она рассмеялась. — Правда, смешно? Мой отец когда-то читал мне подобную сказку, про Капитана Громобоя. Наверное, Тэд её тоже читал.       — Я, безусловно, уважаю сказки южных стран, капитанов дирижаблей и твоего отца, но мы пришли сюда не за этим. Я иду вытаскивать его сам? Или ты все же соизволишь присоединиться ко мне? — съязвил Дрот.       — Иди. Другие пусть тебе и помогают, — безразлично ответила девушка и вернулась к наблюдению.       Дрот понял, что перегнул палку. Ползком он двинулся прочь по шахте, но обернулся и, запинаясь, шепнул:       — Извини… зря я… так сказал…       Но Селения его уже не слышала: внизу разворачивались куда более интересные события, чем извинения рыжебородого ассасина.       — Ты признаешь свою вину? — главный инквизитор со скучающим видом созерцал свои ногти. Все уже давно покинули зал: ушел мастер пыточных дел, которому не нашлось работы по развязыванию языка, ушли два адепта, которым не потребовалось успокаивать узника и препятствовать его попыткам к нападению на Инквизитора, ушли младшие инквизиторы, записавшие протокол и уже написавшие в него признание. Селения видела.       — А что мне вменяется, если быть честным? — узник неожиданно сверкнул своей дерзкой улыбочкой. — Какое-то невнятное бормотание, вот что я услышал от служителей Бога Создателя. Обычно ваши речи на площадях куда четче и правдоподобнее, господин Сын Церкви, — он произнес это с явной издевкой, стараясь задеть собеседника. — Все это напоминает мне бормотание гимназиста, пойманного за руку на воровстве.       — Да как ты смеешь?! — рявкнул инквизитор. — Ты сомневаешься в том, что ты виновен?! Почему я должен доказывать тебе что-то? Кто ты такой? — взвизгнул он, а затем оскалился с ехидной миной. — Может быть, Святой Наместник?! Не-е-ет! Ты подлец! Взрощеный демигадами, воспитанный во лжи лжесветоч, ведущий людей за собой в Бездну, желающий разврата и погибели всем нам! — он ударил мужчину носком сапога в подбородок, и тот откатился в дальний угол комнаты — несмотря на седину, силы еще не покинули инквизитора.       — Пфу-у-уть, — изобретатель сплюнул кровь с губ и с презрением воззрился на адепта. — Это твой ответ? Так знай же, невежественная свинья, что я нес людям то, чего вы им дать не можете — свет знания и веры!       — И поэтому ты здесь! Людям не нужен твой свет! Пусть они сами этого не понимают, но им не нужны ваши молнии, прячущиеся в металле! Так они никогда не станут достойны Бога Создателя, запомни это! Так они никогда не вернутся на избранное для них место! Только святой пар и механизмы ведут к спасению, а остальные ваши ухищрения — это магия и колдовство, родом из самой глубины Бездны! Вы все должны умереть в муках, твари! Сдохните! — инквизитор орал, подступая к мужчине, нависая над ним, брызжа слюной и грозя скоро достигнуть цветом лица одинаковой со своей бордовой мантией окраски.       — Не нужен? Мои изобретения бесполезны? Колдун и тварь?! — зашипел узник. — Как по-моему, сдохнуть должен тут далеко не я, — лежащий на полу человек смеялся своему противнику в лицо.       Вдруг Селения заметила, что он судорожно перебирает руками. Механизм, сковывавший его руки, с лязгом разошелся, освобождая учёного из своих цепких лап       — Знакомься! «Демигадова магия»! Те самые «молнии из металла», которые ты проклинаешь с такой силой! Я был великим идиотом, когда не видел правды! Вы — вот кто тормозит прогресс, вы — вот кто опустошает университеты и головы! Ты действовал во славу своей религии, жрец невежества, я же действую во имя своей! — все произошло безумно быстро: рука изобретателя выхватила из кармана жилетки деревянный цилиндр, сорвала с него колпачок и вонзила стальную иглу в шею инквизитора. Раздался ужасный крик, яркая вспышка осветила помещение, запахло паленым мясом, и тот упал, заметно почернев в районе шеи, извергая пар.       Неоткуда было взяться этому цилиндру, негде было взять энергии для него — узников обыскивали часто и тщательно, но этот человек как-то достал то, что помогло ему совершить своё последнее правосудие. Кто передал это ему? Загадка. И некому было дать ответ — через мгновение двери раскрылись, и сразу всё понявшие адепты проделали две новых дырки в жилетке изобретателя при помощи арбалетных болтов.       Мужчина завалился на спину, и из его рта зазмеилась тонкая струйка крови, он хрипло всхлипнул, пытаясь вдохнуть и царапая сведёнными в судороге пальцами пробитую грудь, пытаясь уцепиться длинными ногтями за зазубренный злобный носик арбалетного болта, выглядывающего из его груди. Но тщетно, он был обречен. В помещение вбегали всё новые и новые люди, и замирали на пороге в нерешительности перед умершим и умирающим. Перед тем, как его глаза окончательно закрылись, Селении показалось, что умирающий гений глянул на неё и улыбнулся. Он в выгнулся назад, его глаза закатились, и он перестал издавать даже слабый свист из пробитой груди и гулко упал на пол. Люди на пороге наконец вышли из оцепенения и ворвались в помещение. Селения поняла, что нужно немедленно уходить. Она поползла к выходу из шахты, в надежде найти своих людей прежде, чем выходы перекроют. Слезы застили ей глаза, стекая теплыми солеными каплями на грудь, мешая различать путь. С её губ сорвался наконец плач в полный голос — крики перекрывали её напрочь, и никто бы и не услышал её плача. К тому же это уже потеряло всякий смысл. Ведь теперь её кумир был мертв. Сквозь плач она прошептала, чувствуя, как слезы попали ей в рот:       — Покойся с миром… Ни-Никола Тесла… ты… — остальная фраза потонула во взрыве рыданий.