Проповедь еретика

      Марамонд не заставил себя долго ждать. Он вышел из питейной неприлично рано - всего через четверть часа. Церах даже не успел порядком замерзнуть, ожидая свою цель.       Марамамонда не зря прозвали Дымом, он с поразительной грацией растворился в толпе, невзирая на внушительный рост и ширину плеч. Церах двинулся вслед за ним, попутно стянув с прилавка две снежные груши, порядком затвердевшие на морозе. Он не собирался особенно спешить, нужно было выдержать дистанцию. Выловив глазами в толпе седую гриву Дыма, он не спеша двинулся вслед за старым паладином. Свежий ночной воздух приятно бодрил. Ночное небо, казалось, нависало над улицами города, силясь спуститься на землю, чтобы жить среди людей: слышать ругань и грубый смех вокруг, чувствовать запахи спиртного, пряностей и веселиться. Но оно не могло - кто-то крепко забил в него тысячи гвоздей по самые шляпки, закрепив на своем законном месте навсегда.       Церах руками разломал окоченевшую грушу на две части. Несмотря на то, что она пролежала пару часов на прилавке, атаки холодного октябрьского ветра и первый робкий снег ей не повредили. Зубы адепта ополовинили больший кусок груши. Казалось бы, что может быть проще - проследить за старым паладином и взять. Все просто. Проследить за профессионалом в области слежки и конспирации и взять мастера рукопашного боя и, в общем-то, большого оригинала в выборе подручных средств при драке. Церах любил простоту во всем, но такая ему почему-то не нравилась.       Пока он неспешно размышлял и дожевывал половину груши, Марамонд растворился. Исчез в толпе, как будто и не маячила впереди его приметная шевелюра мгновение назад. Адепт чуть было не подавился грушей. Он тут же вспотел и одновременно похолодел от мысли, что мог потерять свою цель. С невероятной энергией он заработал локтями, внося волнение в тихий омут праздно гуляющей толпы. Наконец он заметил Марамонда. Тот снова возник на некотором расстоянии. Тут уж адепт своего шанса упускать не собирался. Он уставился прямо в затылок, прошипев себе под нос что-то вроде: “Теперь ты от меня, шалех, не уйдешь”.       Это было его ошибкой. Дым словно почувствовал, что за ним следят, и обернулся. Пронзительный тяжёлый взгляд его голубых глаз будто кнутом хлестнул толпу. Цераху на мгновение показалось, что Марамонд заметил его. Но тот уже отвернулся. Вскоре толпа начала редеть, и Церах счел, что упорствовать не стоит. Он огляделся вокруг. Адрес приятно успокоил его - улица Светлой Веры. Шор сказал ему, что дом Марамонда находится именно там. Странно. Зачем было идти к себе домой? Дым - профессионал такого класса, что не проколется так просто. Адепт взглянул на свои руки. Вытянутые пальцы дрожали крупной дрожью. Ему не нравилась вся эта затея с самого начала.       Да, действительно, все это было просто ужасно. Неизвестность заставляла поджилки трястись. Церах впервые жалел, что был так неосторожен в своих речах. Но отступать было некуда, он не мог уронить своего авторитета, и поэтому пришлось пойти на эту затею. Ему ничего не оставалось, кроме как оскорбить одного из наставников. Тот давно будто просил его об этом - выделял среди других неофитов, а на Проверке Верности даже попытался проголосовать против него.       И тут-то Церра не смог сдержать себя, он не умел проигрывать. Не было практики. Особенно проигрывать на людях. Он надеялся на месяц карцера, на два месяца. На все, что угодно, Господи! Только не на эту неизвестность. Когда огласили его наказание, он был поражен. Кару должен был выбрать один из наиболее суровых паладинов. Но это было не самое страшное. Вместе с ним был обвинён и Шор. Это был единственный наставник, который хорошо относился к Цераху, хоть и скрывал эту слабость за жестокими тренировками и насмешками. В тот момент адепту впервые за его жизнь стало стыдно.       И вот теперь он стоял на улице под холодным пронизывающим дождем, который явно мечтал быть снегом, но не очень-то преуспел. Над ним нависало солидное трехэтажное строение из потемневшего кирпича. Узкие окна-бойницы презрительно глядели на него, а дверь темнела, как ненасытная пасть. Он прошел мимо и проследил, какое из окон загорелось после того, как Дым вошел. Нужно было решаться.       Один из жировых фонарей рядом с ним зашипел и потух. Он пересек улицу, и тут понял, что так задумался и не заметил, как остался один. На лестнице пахло кошками. Было темно. Ступеньки были отбитые и скользкие. Церах прошел пару невзрачных дверей. Второй этаж. Паладин жил один на целый этаж. Две двери по бокам были заколочены. Поверх досок тускло алел старый знак чистоты. Святая Шестерня. Перечеркнутое кольцо с направленными внутрь зубцами говорило о судьбе соседей однозначно. Крепкая дубовая дверь была не заперта. Вокруг замка обнаружились свежие царапины.       Адепт вошел внутрь. К стенам плотно липли потемневшие от времени обои. На полу валялась грязная тряпка. Церах помедлил, а затем повесил отяжелевшее от воды пальто на бронзовую вешалку в виде мертвого разлапистого дерева. В квартире царил запах пыли, запустения и чего-то сладкого. Церра прокрался в гостиную. На столе оплывали в большую лужу свечи, бросая нервные тени на стены. Балкон был открыт, и линялая бордовая штора лениво металась, парила под ударами ветра. Где-то вдалеке он услышал едва слышный звон и глухие человеческие голоса. Он на цыпочках проник в следующую комнату, ступив мокрыми и грязными ботинками на порядком заляпанный воском толстый ковер. Картина была все та же: пара оплывших свечей, открытые нараспашку окна, приторный запах пряностей. По полу вальсировали в потоках холодного воздуха исписанные каракулями, заляпанные чернилами или даже старой кровью изорванные и перечерканные листы.       Диалог из-за черной двери в конце комнаты звучал уже почти различимо. Вкрадчиво и резко повторял что-то паладин, а чей-то подозрительно знакомый охрипший голос ему отвечал. Церах подкрался к двери и, не найдя замочной скважины, приложил ухо к щели у косяка.       - ...озревают. Нас просили сопроводить тебя, они знают, что ты сам придёшь, - голос был каким-то сдавленным и до боли знакомым, но Церах никак не мог вспомнить, где его мог слышать.       - Да кому мы с тобой нужны? - тяжело ронял слова Марамонд.       - Наверху давно происходят какие-то нездоровые бурления, и мне это не по нутру. Куда-то собирают много, очень много боевых групп, Патриарха давно не видно, ходят невнятные слухи, а все старые и опытные адепты и паладины, кому я хотел вскрыть брюхо меньше других, подозрительно быстро куда-то исчезли, - хрипло сказал и тут же надрывно закашлял его собеседник. - Это не то чтобы обычное дерьмо, это прямо-таки концентрированно дерьмовая ситуация. Эссенция дерьма, если ты понимаешь, о чём я. И как бы ты ни зажимал нос и ни отрицал это, но от всего этого дела разит так, что слезу вышибает.       Осознание иглой вонзилось в мозг Церры. Таких выражений мог придерживаться только один человек из его окружения. Теперь понятно, почему голос был знакомым до боли. Колотушки от Шора Церра долго еще не мог забыть. Тело действовало быстрее, чем разум. Он ринулся, рванул дверь на себя и обомлел от представшей перед ним картины, часто моргая не привыкшими к свету глазами.

***

      Некогда роскошный стол ализианского дерева сейчас вызвал бы слезы и истерику у любого эстета, не говоря уже о полировщике: весь изрезанный ножом, покрытый странными схемами и записями, выцарапанными прямо на крышке. Левый край был чем-то изъеден, пара свечей оплавилась холмиками воска, а в центре горела изрядно разогревшаяся масляная лампа, уже оставившая вокруг себя порядочное опаленное пятно. Но самая главная проблема расположилась на уровне ножек. Нет, с ножками, за исключением того, что одна явно когда-то приняла на себя удар топора, было все в порядке. Не в порядке была толстая цепь, намотанная в несколько оборотов вокруг стола и стула, придвинутого к нему вплотную. Эта конструкция была настолько прочно стянута, что глубокие вмятины и гибель лакировки по всей площади ножек были обеспечены.       Ну, и Шор, который гордо восседал на этом стуле c посиневшим от удушья лицом, тоже в порядке не был. Стол упирался ему в грудь, сдавливая дыхание, а подлокотники не оставляли пространства для манёвра. Паладин стоял напротив него, привалившись широкой спиной к массивному платяному шкафу. Обои в этой комнате, насколько мог видеть в полумраке Церах, не пострадали. Воздух был тяжелым и удушливым, и казалось, что он весь выгорел, уступив место приторному запаху благовоний и горькому свечному чаду. В ответ на появление Цераха рука паладина дернулась к короткой железной палочке за поясом, а лицо Шора стало менее безэмоциональным, приобретя чуть более здоровый оттенок.       - Cтучать не учили? - рявкнул паладин влетевшему адепту. - Мало того, что крался за мной всю дорогу, как демигадов слуга, так еще и в родном доме двери с петель снимает! - уже спокойнее проворчал паладин.       - Мы договорили? - угрюмо спросил Шор. - Я бы не был особо против того, чтобы оказаться на свободе.       - Солидарен с тобой. Ты мне уже порядком поднадоел, - ответил ему паладин и тут же скорчил презрительную рожу, - в следующий раз оповещай о том, что хочешь меня навестить, за месяц заранее письмом. Не забудь, мой почтовый ящик находится прямо у тебя в заднице, смело суй туда письмо, как допишешь.       - Непременно, - оскалился Шор.       - А ты чего рот раскрыл? Освобождай давай своего учителя, Божий рычаг мне в глаз! - с этими словами паладин ловко метнул увесистый медный ключ прямо в лоб Цераху. К счастью, тот увернулся, и лоб остался целым. Пока адепт звенел цепями, освобождая Шора, Марамонд покинул комнату. Впоследствии Церах очень жалел, что не поймал ключ лбом и не попытался имитировать потерю сознания. О чем жалел Шор, ему узнать не удалось. Может, о том, что паладин умудрился в темноте обнаружить его, оглушить и прикрутить вместе со стулом к столу. А может, он просто досадовал, что был неприлично трезв в тот день. В любом случае, полчаса спустя их тройка уже взрезала осеннюю ночь навстречу своей судьбе.

***

      Вторая украденная груша подошла к концу. Церах апатично разглядывал толпу, просто для разминки подмечая разных “интересных личностей”. Вот мелькнул в толпе щуплый маленький мальчишка в драной кепке, натянутой по самые глаза - типичный мелкий воришка. На углу улицы стоял постовой и премило заигрывал с видавшей виды проституткой. Сквозь толпу, состоящую в основном из рабочих разных фабрик, спешащих домой, продефилировало стадо парней с бычьими шеями и мощными руками, спрятанными глубоко в карманах длинных пальто. Бандиты шли на дело. Их принадлежность к какой-либо из уличных банд было определить сложно. Обычные резчики и отбивные. Шестерки уголовного мира, разменный материал. Они не были особенно интересными, но Церах чуял их каким-то звериным, родственным чувством, как чует волков чистокровная гончая, и его сердце почему-то билось сильнее при виде подобного рода людей. Его чутьё было явлением довольно интересным - несмотря на то, что каждый из адептов обладал звериным нюхом на опасность и обостренной интуицией, Церах выделялся на общем фоне - он практически безошибочно мог сказать, что что-то не так - что человек возможно врёт, что он что-то утаивает и кто он вообще. Пусть он не особо много усвоил по истории мира, богословию или чему-то из теории проповеди, зато отличал еретиков и бандитов от простых людей довольно точно и мог составить психологический портрет человека на раз плюнуть. К сожалению, этому его дару, и даже на попытке составить учебное пособие “Многообразие Малефиков”не уделили в своё время должного внимания, так что он единственный мог отличать еретиков бытового класса “Доф” от всех прочих видов. Его братья по вере не делали между ними большой разницы. На этом все его потуги к интеллектуальному саморазвитию увяли, уступив место бесконечным усердным тренировкам боевых навыков. Мечта классифицировать всех еретиков уступила место мечте стать армейским каппеланом.       Троица Церковников быстро двигалась, выбираясь из той, пусть и вполне респектабельной по местным меркам, но все же задницы, в которой Марамонд поселился. В пути они совсем мало говорили. Дым несся вперед размашистыми шагами, будто стараясь оторваться от своих спутников. Изредка Церах перебрасывался фразами с Шором, но тот был мрачен, как туча, и молчал. Наконец, когда паладин в очередной раз оторвался от них, он обернулся к Церре:       - Разберите меня на элементалии, на смазку для Божьей Машины, если он прав.       - В чем?       - Он считает, что все нормально. Что никто не пытается его подставить. Бездна! Какой же он самовлюбленный идиот…       - Подставить его в чем? И что с моим наказанием?       - Представить доказательства того, что он сошел с ума и ударился в ересь. Он так часто с еретиками общается, пусть и в жесткой форме, что его можно в этом обвинить. Да и если по правде, то все паладины на старости лет чокаются и начинают считать еретиками всех вокруг. Даже до побоищ со своими же доходит. Было бы кому его подставлять, а повод найдётся. Я давно замечаю что-то странное…       - Что с наказанием?       - Не дави на меня, щенок. Это не оно. Я думаю, это будет что-то понеприятнее.       - Благие Ангелы! Что может быть неприятнее попытки захватить паладина? - Узнаем, не торопи дело. Всё прояснится, когда придет срок - пробурчал Шор и поглубже закутался в плащ.       Они вышли к краю квартала. Канал разъединял его с другим. В мутной воде плескалась утлая лодчонка. В лужице на её дне валялся большой мешок с подозрительными багровыми пятнами. По каналу плыл мелкий мусор, иногда то тут, то там он начинал волноваться, сминая отражение городских огней тревожной рябью. Это местные чешуйчатые обитатели выискивали себе еду среди сора. Как можно жить в реке, Церах не понимал, но стайки маленьких плотоядных и абсолютно несъедобных из-за жесткого и гадкого на вкус мяса рыбок-шерлей раз за разом доказывали, что в мутной воде каналов и самой реки вполне себе можно жить.       “Осталось не так много, как раз в этом квартале будет Облачный Мост”, - подумал Церра. Они хотели перейти по надводному тоннелю. Старый деревянный мост страшно кряхтел, жалуясь на судьбу. Навес над головой протекал и капал. Одинокий тусклый фонарь, висящий на плесневелых сырых перилах, грустно раскачивался и скрипел на ветру, моргая тщедушным язычком огня в своём нутре. Фонарь почему-то напомнил Цераху всю его жизнь. Всю его борьбу в попытке разогнать тьму вокруг, сделать мир добрее и ярче. Он так же светил изо всех сил, светил огнем своей души. Но так же, как и этот фонарь, он проигрывал гнилому и бездарному миру вокруг, и в конце концов, наверное, он так же прожжет свой запас жира, и его задует безжалостный ветер перемен... Отогнав эту странную и не свойственную ему мысль, адепт шмыгнул носом и продолжил шагать, уставившись себе под ноги, выбирая доску посуше и покрепче.

***

      Облачный Мост остался далеко позади. Они прошли несколько респектабельных кварталов, все больше приближаясь к последнему оплоту веры в этой не менее бедной, пусть и в духовном, а не материальном смысле части города. Неожиданно в толпе мимо Марамонда пронесся очередной беспризорник. Отточенным и быстрым движением паладин извлек своё оружие из-за пояса…       Они не успели остановить его. И, наверное, не нужно было. Так было лучше - паладина было уже не унять, и лучше, чтобы он все сделал быстро. Мальчик проскользил по мостовой, выронив фальшивый кошель из рук. Старая уловка. Как он мог попасться на такую простую обманку? Толпа мгновенно рассеялась по соседним улицам, молча признавая свою беспомощность. Скоты даже не обернулись и не попытались помочь. Они, наверное, уже так привыкли к своей беспомощности и бессловесности в тот момент, когда одному из них вышибают мозги, что и взгляда укоризненного не кинули. Все были заняты спасением своих шкур.       Церах в эти моменты ненавидел их всех. И себя. Но, стоя в крови по щиколотку и будучи измазанным ей даже изнутри, он понимал, что не имеет права на этот праведный гнев. Виновными были они, адепты Церкви, убивающие направо и налево, а не овцы в человеческих одеждах. Но если бы ему предложили выбирать, он так и остался бы страшным мясником, а не чистенькой безучастной овечкой. Только кто его спрашивал?       Марамонд рванулся к воришке. Это была ужасная по своей жестокости и молниеносности картина. Она завораживала своей бесчувственной красотой. Аббатство вытянулось в беспомощной попытке зацепить небеса, чтобы хотя бы кто-то спустился с них и прекратил это. Но в небе была только луна, которая застыла недреманным оком без зрачка, наблюдая, как паладин несся на несчастного, на бегу доставая второй стальной стержень из-за пояса. Молча замерло Аббатство, равнодушно наблюдая, как еще одна жизнь обрывается служителем Церкви.       Пальцы мальчика скребли свежую сырую грязь на мостовой. Кровь жирным пятном проступила на его спине. Кровавая пена выступила на обветренных губах, застывших в немом крике, а слезы крупными снарядами прицельно бомбили мостовую. Церах не видел, куда пришелся удар. Он лишь услышал чмокающий звук и густой звон любимого оружия паладина. Стальной стержень чуть толще двух больших пальцев и длиной в три указательных пальца тут же оказался у него за поясом пальто, окрашивая темно-серое сукно алыми полосами и разводами.       Паладин наклонился и довершил покраску своего пальто, зачем-то закинув несчастного мальчика на плечо. Он обернулся, и тут даже тренированный Шор, побывавший в учениках у паладина по прозвищу Буча, вздрогнул: лицо паладина покрывали брызги крови, голубые глаза совершенно потемнели под напором агрессивно расширяющих свою территорию зрачков, а рот оскалился в жутком подобии улыбки, демонстрируя кривые и желтые зубы. Это было действительно страшное зрелище. Не говоря не слова, Дым зашагал ко входу в Аббатство, оставляя за собой лужицы крови. На мгновение Цераху показалось, что мальчик попытался открыть глаза…

***

      - Я! Сделал! - рявкнул Марамонд, бесстыдно улыбаясь. - Он вор! Миростроитель карает воров!       - Молодец, теперь сядь, - смотритель Мелир пытался успокоить разбушевавшегося паладина, но тщетно. Тот сел, но не желал успокаиваться, найдя себе новую тему для беспокойства, и снова попытался вскочить.       - Бездна! Зачем я опять вам всем понадобился?!       - Сейчас все узнаешь, только сядь! - Мелир уже начал терять терпение. Он был не так уж мал ростом, и далеко не тщедушный старик стоял перед этой горой мяса, зовущейся паладином, но несчастный смотритель чувствовал себя более чем неудобно. Особенно в свете того, что ему предстояло сделать. Со вздохом он потер ноющую от вечной простуды грудь, скрывавшуюся под плотным бордовым шелком ритуальной мантии. - Ты достаточно послужил на благо Церкви, такую преданность... экхэр... кэх... тьфу! - такую преданность высоко ценят, и за неё всегда приходит награда. Особенно за последнюю твою услугу…       Смотритель подозрительно покосился на тех двух остолопов, которых послали за паладином. Им этого не стоит слышать, но уже нет времени их выводить. Он незаметно подал знак нескольким адептам, чтобы те все подготовили. Несколько кровавых мантий качнулись, выполняя немой приказ. Паладин смотрел на него с щенячьим восторгом, разве что язык на запачканную кровью рожу не вывалил…       - Да… - прохрипел смотритель. - И мы решили… наградить тебя! - ложь. Даже идиот отличит. Но паладин, к счастью, вдвойне идиот. - Мы решили посвятить тебя в более подобающий тебе ранг. Довольно быть паладином! Довольно скитаться! Теперь ты младший смотритель. Ты можешь выбрать любой из городов, чтобы нести в нем божий свет и руководить своими братьями в их нелегкой работе… но сначала мы хотим преподнести тебе особый подарок - нанести благословения на твои руки, не раз выручавшие Церковь в щекотливых вопросах…       В комнату внесли жаровню. Адепты встали позади паладина, молча, будто изображая колонны в ритуальных мантиях. Даже глаза прикрыли, шельмы. На миг смотрителю даже стало смешно. Но лишь на миг, потом его веселье вновь прервала боль в груди и кашель. Вошел Кронц. Лицо слепого мастера - резача пугало своей уродливостью даже привыкшего смотрителя - гладко бритый череп покрывали рубцы, ожоги и пятна. Кожа будто бы оплавилась и теперь стекала каскадами с шишковатого черепа. Незрячие глаза были полуприкрыты, а нос трепетал, окутанный запахами мест, много более уютных, чем его сырая каморка в подземелье. Тем не менее - Кронц был исключительным специалистом, даже невзирая на то, что ничего не видел.       Один из его учеников подал ему промасленный фартук и сверток с тонкими инструментами из Белой Стали. Под невнятное ворчание Кронца на своих подмастерьев паладин положил руки на стол. После некоторого колебания он согласился быть пристегнутым к столу, потому что Кронц пригрозил ему, что одно резкое движение испортит весь рисунок благословения. У самого мастера аккуратную священную вязь можно было заметить на кистях, пальцах и за ушами. Наносилась она редко по множеству причин, среди которых главными были, наверное, две - жить с таким острым слухом, как у Кронца, для обычного человека было бы проблематично, да и жжение и боли в случае нечистой совести носителя вязи тоже доставляли немалые неудобства, заставляя вести неподобающий служителю Церкви непорочный образ жизни.       В руках мастера блеснул ритуальный нож. Кронц на секунду обернулся на смотрителя и уставился застланными белой пеленой глазами прямо в ему в глаза, будто спрашивая разрешения. Мелир кивнул, и все пришло в движение. Следующие мгновения Церах будет вспоминать в холодном поту до конца жизни: двое адептов бросились на руки паладина, придавливая их к столу, а один из адептов захлестнул мощную шею Марамонда удавкой и начал душить. Остальные просто развернулись к остолбеневшим Шору и Церре и приготовились скрутить их, если бы они попытались помешать. Дым заревел, как зверь, затем сипло забулькал и начал затихать. Белые космы взметнулись и опали. Смотритель запрокинул голову паладину, а адепт, душащий его, чуть ослабил хватку, чтобы Марамонд оставался в сознании.       - Мне очень жаль, - медовым голосом пропел смотритель, - но Патриарх хотел именно этого. Ты развратился и стал похож на тех, от кого поклялся защищать людей. Ты стал еретиком, но искупишь свою вину перед Церковью за то, что оставил её без верного слуги… кхэр-кхэр - обязательно искупишь...       - Вы не по... кхх... нимаете… что творите... деми... кхх-а-аяррх... адовы дети…. - прохрипел Марамонд. И умолк, его глаза закатились, а тело перестало конвульсивно дергаться.       - Кронц, нанеси ему Печать Презрения, - безразлично приказал Мелир. Он осмотрел комнату, как будто бы впервые увидел Шора и Церру, и расплылся в приторной улыбке. - Все, что вы тут увидели, - лишь наказание за проступки. Но вам стоило бы помолчать, ведь вы понимаете? Ах да, еще. Ты, - он ткнул пальцем в Церру, - должен будешь ответить за свою дерзость. Через четыре дня в шесть часов утра ты должен быть в порту, в третьем доке чтобы отправиться в плаванье во славу Церкви! Твой же непутевый наставник свободен, - смотритель закашлялся. Он не мог вздохнуть, из его глаз потоком лились слезы, а сам он согнулся, пытаясь прокашляться. Наконец его отпустило, и он разогнулся, - прочь отсюда, грешные! - рявкнул он. На его губах и подбородке скользко блестела кровь вперемешку с мокротой.       - Не могу поверить! - взвыл Церра за дверью. - Мы своими руками сдали паладина!       - Он сам себя сдал, идиот. Мог бы внять мне и сбежать, - неуверенно сказал наставник. - А теперь заткнись и не вой, - рыкнул на адепта Шор.       - Никогда не смогу себе этого простить, - со всхлипом выдохнул Церах, и тут же опорожнил свой желудок себе под ноги.