Она давно и трогательно взаимна

Хичоль покачивается из стороны в сторону, как лунатик, глядя невидящим взглядом на приоткрытую дверь комнаты. Он уже признал, что это была не лучшая идея: посмотреть на спящего Кю. Сложно просто стоять и смотреть. Сложно даже находиться здесь. Близкие люди знают, что в Хи парадоксальным образом уживаются два человека. Если говорить проще – взрослый и ребенок. И что еще более парадоксально, он прекрасно контролирует эти две стороны своей личности. Многие бы удивились, узнав, что место и предел своих детских выходок и капризов Хичоль определяет сам. Для него нет ничего проще, чем посреди веселья стать серьезным. Когда у других не хватает тормозов, он знает, где нужно остановиться. И на беду для Кю, Хичоль спрятал подальше свое детское желание забыть про Чонсу, закрыть дверь, завалиться в кровать к Кю, включив свет и эгоистично разбудив его, и болтать, о чем в голову взбредет. До утра. А потом сказать Чонсу, что у него нет настроения и в гробу он видел репетицию, и остаться спать дома, пока менеджер его не поднимет. И он молча стоит, почти без всяких мыслей, отложив свое детство в сторону ради Кю. Кроме нежности и тепла, есть еще желание, чтобы он выспался. Неуловимая и непонятная для других забота. И Хи разворачивается в сторону двери, чтобы уйти, наплевав на свои желания и чувства… Если бы не мизинец макнэ… Хичоль некоторое время покачивается, мысленно решая, что делать. Полшага вперед, и можно сделать вид, что не почувствовал его прикосновения. И все будет тихо и спокойно. Что он здесь был – просто обоим показалось. Такой вот сюрреалистичный сон. Вот только Кю почему-то дрожит. Хиним озабоченно перехватывает его ладошку. Она мокрая и холодная, и в самом деле дрожит. Ему опять больно? Так плохо, что не может говорить? И сюрреалистичный сон разлетается в одно мгновение. Только готов был исчезнуть, а в следующую секунду его глаза напротив глаз Кю. — Тебе трудно дышать? — Хи хлопает его по щеке и, просунув ладонь под шею, тянет на себя, — Давай вставай. Он знает, что сидя дышать легче. Не ожидавший такого поворота Кюхён беззвучно открывает рот, чем еще больше пугает Хи. — Ты совсем кретин? Почему не сказал, что плохо? Где твои таблетки?— привычно, как и раньше в такие моменты, тянет за руки вперед, усаживая младшего на постели, греет его холоднющие ладони своими. — Я сейчас вызову врача. Чонс… Кю еле успевает ухватить встающего с его кровати хёна и закрыть ему рот рукой, когда тот готов бесцеремонно перебудить всю общагу. — Не надо… За каких-то несколько секунд забыта вся горечь и боль не только этой ночи, но и всех предыдущих. Кю не вспомнить, что только что он хотел умереть, что пытался выключить свои чувства. Не вспомнить всю тяжесть давящей тишины и одиночества. Потому что Хичоль – это нечто изумительное. Разве можно было предположить, что ему взбредет в голову спасать Кюхёна? — Хён… — Сиди, я сказал, — Хичоль открывает форточку и почти выбегает из комнаты. Так было и раньше, когда Кю действительно становилось плохо. Он открывал форточку, приносил обезболивающее, грел ему молоко, делал массаж и просто обнимал. Кю всегда думал, что легче ему было именно от последнего… А сейчас у него ошарашено крутилось в голове, что молока в холодильнике нет, он последнее скормил ежу. Кю так и сидел, как его посадил Хичоль. Как хёну сейчас объяснить, что лекарства ему не нужны, что… Как такое можно объяснить вообще? Кю редко решался говорить Хичолю о том, что чувствует к нему. А сейчас тем более. У него есть Чонсу. — Держи. У Хи в руках таблетки и стакан с теплым молоком. Он по дороге включил ночник, и младшему видно знакомое выражение его глаз. Беспокойство и забота. Он вообще давно не был так близко. И Кю невольно глотает вместе с таблетками слезы. — Хён… Как ему объяснить, что Кю не может без него не только дышать? — Хён… где ты взял молоко? Оно ведь закончилось. — У ежа отобрал. Макнэ невольно вздыхает, забывая про слезы, представляя, как хён сливает из блюдца молоко, предварительно вынув оттуда ежа, и греет его в микроволновке. В который раз. Стоит ему заплакать, как Хичоль находит способ эти слезы остановить. — Да пей. Я все нычки Реука знаю…Ну? Тебе лучше?