Осколки

Небо грязно-серое, тяжелое и такое низкое, что, кажется, протянешь руку и сможешь коснуться его. На западе, сквозь медленно расползающиеся тучи виднеется тусклое зимнее солнце. Его холодные, блеклые лучи скользят по льду Вороньей высоты, падают на темные скалы, которые отбрасывают причудливые жуткие тени, ложатся на окровавленную землю у подножья Одинокой Горы. Воздух морозный, но не свежий и легкий, каким должен быть в первый день зимы. Он тяжелый, пропитанный болью, тоской, ненавистью, кровью. Этот воздух пахнет смертью. Рана в груди болит, ноет, кровь течет слишком быстро, унося с собой последние силы, и ноги Торина подламываются. Он падает на лед, и зимнее небо раскидывается перед глазами. Боль накатывает волнами, сжимает нутро так, что дышать становится трудно, и каждый вдох-выдох дается с трудом. Умирать, оказывается, больно. Но совсем не страшно. Все хорошо. Все закончилось. Где-то внизу звуки затихающей битвы, над головой огромные темные крылья рассекают воздух, орлиный клекот смешивается с шелестом льдин и тихим плеском воды в проломе. Торин смотрит в небо. Во рту стальной, солоноватый привкус крови. Ее запах — слишком сладкий, тошнотворный. Холод начинает пробираться под одежду, коченеют пальцы рук и ног, и боль слегка притупляется, хотя Торин чувствует горячую пульсацию в том месте, где разошлись под лезвием кожа, мышцы, ткани. Бильбо появляется стремительно, из ниоткуда, тут же опускается рядом и касается раны ладонью, возвращая боль, отдергивает руку и содрогается, пытаясь сдержать тошноту. Как же Торин рад его видеть. Ему столько всего нужно успеть сказать — слов так много и так мало времени. Жизнь покидает его слишком быстро, даже несмотря на то, что Бильбо уже вновь прикасается к ране пальцами, пытаясь закрыть ее, замедлить кровотечение. Его руки в крови. «Мой полурослик», — хочет сказать Торин. — Бильбо, — шепчет он. Несносный хоббит не желает ничего слушать. Суетится и просит лежать тихо. Чумазый, с серыми от пыли волосами и с глазами, полными боли и надежды. Торин не может отвести от него взгляд. Он следит за каждым его движением, смотрит цепко, пытаясь насмотреться напоследок. В последний раз. Трогательно вьющаяся челка, пушистые светлые ресницы, вздернутый нос, расцарапанная скула и плотно сжатые губы. И упрек во всем его существе. Торин хотел бы остаться с ним, но он не может. Он должен идти. К отцу, к брату. К Фили. Потому что, каково это — жить, зная, что стал причиной смерти родного племянника, того, которого растил, которого любил так, как любил бы своего сына? Он думает о том, каким королем станет Кили — слишком юный для тяжести короны. Он верит в то, что Балин и Двалин не оставят его без поддержки. Он надеется, что Дис простит его. Он смотрит на Бильбо, и хочет верить в то, что хоббит будет счастлив, вернувшись домой. Заставить замолчать Бильбо удается ненадолго. Но Торин пользуется этим, потому что времени у него все меньше и меньше. Он говорит быстро, задыхаясь, чувствуя, что еще немного и конец, просит прощения за все опасности, понимая, что это — совсем не то, что нужно сказать. Не то, что хочется сказать. Бильбо судорожно выдыхает, так, словно у него самого рана в груди, убеждает, что все в порядке, и Торин улыбается, превозмогая боль. Он замерз, почти не чувствует своего тела, и единственное, что согревает — это теплые пальцы Бильбо, с силой стискивающие его ладонь. Очередной вдох отдается болью в груди, но Торин уже не обращает на нее внимания. — …Возвращайся к своим книгам и своему креслу. Сажай деревья, смотри, как они растут… Он продолжает говорить, а тьма приближается, медленно окутывает тело, забирая боль, оставляя только ощущение пустоты и легкости. Торин погружается во мрак, напоследок отмечая, что в глазах Бильбо отражается серое зимнее небо над Вороньей высотой. Он уже не слышит хриплого, надрывного, едва слышного: — Торин! Торин… Торин, я же… Он умирает счастливым. Бильбо уезжает до похорон, не оглядываясь, стараясь не думать ни о чем, кроме дома. Он попросту сбегает. Балин в день погребения замечает ветку бледно-фиолетового горного вереска на груди Торина. Она закрывает Аркенстон, лежа поверх него, и от ее запаха — медового, с горчинкой, — у него встает в горле ком. Потому, что это — слишком правильно. Слишком больно. Слишком понятно. Горечь и мед. Именно так пахнет поздно осознанная любовь.