Продавец снов

Takahiro Kido - Roads

К Луи медленно, очень медленно приходило понимание. В ласковой полутьме комнаты глаза Гарри искрились зелёным сами собой, излучали такую странную смесь испуга, неверия и желания, что от этой совершенно не скрываемой, обжигающей честности сводило челюсть и что-то тепло сжималось в груди. Они уснули, переплетя руки и ноги, и сейчас мальчишка бедром чувствовал всё то, что сотворил с Томмо этот невыносимый колдун, хозяин снежного барса. Луи боялся пошевелиться, сдерживал рвущееся из груди натужное дыхание, почти дрожа от напряжения и мысли – а вдруг оттолкнёт? И если отстраниться – что, если обидится?.. Но Гарри не отталкивал. Гарри не шевелился и только смотрел в упор, словно чего-то ожидая. Тепло его действовало на Луи странно: и так безмерно разгорячённое тело в точках, где кожа касалась кожи, казалось, превращалось в кипящую магму, оранжевую, с яркими витиеватыми узорами. Возбуждение не спадало, а лишь усиливалось, становясь всё жарче и невыносимей. Дрожащий от судорожного дыхания кудрявый локон. Распахнутые глаза и то, как быстро он моргает, стараясь ничего не упустить. Испарина на высоком лбу, приоткрытые тёмные губы… Внутри у Луи вместе с огнём желания разгорался и огонь сомнения. Что, если мальчишка специально подсунул ему такую таблетку, и что будет дальше, и что, если он совсем не хочет ничего этого, и что, если… ведь Луи не знает о Гарри почти ничего. Напряжение от этого странного пламени становилось всё реальней с каждым мигом, и когда терпеть и молчать больше не осталось сил, Томмо медленно, но решительно отодвинулся. Осторожно распутал клубок их конечностей и откинулся на подушку, ложась так, чтобы не касаться мальчишки даже плечом. По потолку пробегали полосы света от проезжавших по улице машин; хрипло тикал будильник где-то в углу. В стакане на подоконнике плавала половинка луны. В ушах всё ещё гремело сердце, но зато лёгкие больше не жгло. Успокоиться, нужно успокоиться. Переключиться, дышать и ни в коем случае не думать о том, кто лежит рядом. - Я… - рвано выдохнулось вдруг, и Луи замер на миг, не узнав свой собственный голос. – Я был в очень странном месте. Гарри не пошевелился, словно оцепенел, и тихо уронил в темноту: - Расскажи. Томмо сглотнул. Предательское тепло – и его собственное, и тепло мальчишки, - почти осязаемыми и видимыми волнами расползалось вокруг, наполняло комнату, клубилось в углах, и в воздухе с каждой секундой что-то неуловимо росло. Он хотел спросить у Гарри про цвет таблетки. Почему-то ему хотелось увериться, что всё то, что он сейчас чувствует – его собственное, а не тонко просчитанное и созданное мальчишкой. Но за мгновение перед тем, как он успел открыть рот и озвучить свой вопрос, кудрявый легко тронул его за плечо. Голос его звучал почти умоляюще, и от этих ноток по спине Луи лавиной промчалась дрожь: - Только, пожалуйста, прежде чем что-то сказать, подумай, хочешь ли ты говорить? Томмо чуть нахмурился, вглядываясь в лицо, окутанное мягкостью ночи. Хочет ли он говорить? А чего ему стыдиться? Неужели этого приключения, пусть даже и такого откровенного? Гарри смотрел на него в ответ внимательно и жадно, так, будто ждал росчерк падучей звезды на бездонном августовском небе, и что-то в его взгляде вдруг заставило Луи забыть обо всех вопросах, которые сыпались на него всего минутой ранее. Понимание ошеломило его, заставило потерять себя на долгое мгновение… Хочет ли он говорить, или, может быть, хочет сделать что-то ещё? Он как будто увидел всё со стороны. Себя, распалённого, едва сдерживающего своё всё ещё ужасно возбуждённое тело, Гарри, чьё каждое движение, каждый вздох, каждый взгляд были направлены к нему и только к нему. Увидел весь тот путь, который привёл их сюда, в эту постель и в эту ночь, весеннюю и прозрачную, пахнущую почти так же сладко, как лесной дождь... увидел, заглядывая в свою душу и чуть-чуть - в будущее, что же именно имел в виду кудрявый, и каждый новый удар сердца наполнял его уверенностью в том, что всё это правильно. Так и должно быть. Он сам хочет этого. И даже если Гарри молчит о себе, это не важно. Важно, что такие чувства подделать нельзя. …ещё мгновение он удерживал зелёный взгляд, а потом поднялся на локте и, медленно склонившись, прижался губами к приоткрытому рту. Все сомнения рассеялись, как туман поутру, и в голове было так пусто, так ясно, так радостно-звонко; пробегаясь пальцами по ямочкам на щеках, по шее, зарываясь ими в кудри, скользя по плечам, рукам, ладоням, прижатым к собственной груди в трогательной попытке ненавязчивой нежности, Луи с восторгом понимал, что на самом деле его не тревожит совсем ничего. Ни цвет таблетки, ни белобрысый кудесник, оставшийся в том сне вместе со своим барсом. Что самое важное - сейчас и всегда, - тот, кто выгибается под его прикосновениями, ёрзает на тёмных простынях, еле слышно всхлипывает, когда Томмо, ласково погладив его губы подрагивающими пальцами, целует доверчиво подставленную шею, беспорядочно бродит по спине несмелыми руками - и в этом и есть самый глубокий смысл, самое яркое счастье. Когда Луи представлял себе это, - конечно, представлял, а как же иначе? - он всегда думал, что не станет спешить, будет делать всё медленно, правильно, осторожно, думать над каждым движением и сдерживаться, сдерживаться, сдерживаться... а всё оказалось так легко. Всё получалось само собой, потому что слушать Гарри, вдыхать Гарри, чувствовать его под собой, кожа к коже, сердце к сердцу, было лучше чем всё, что когда-либо случалось с Томмо. Его каждый прерывистый вздох - огнём по собственным венам, каждая дрожь в ответ на касание - как маленькое лунное затмение, каждая мысль о том, что мальчишке нравится, ему хорошо, и что причиной этому он, Луи - глухой стон в горле, сведённом желанием. Раскрытой ладонью по плечам и груди, невесомыми пальцами - по животу, поцеловать дрогнувшие в смешке губы, огладить рёбра, пощекотать пупок и снова вернуться к шее, а по ней - самыми кончиками ногтей, призрачно, безмерно нежно, так, что от громкого выдоха закружится голова... От Гарри веяло счастьем, заразительным и неприкрытым, как солнечный свет. Луи собирал его с влажных губ, слизывал с ключиц, сцеловывал с солнечного сплетения, вдыхал, зарывшись носом в мягкую кожу чуть выше белых боксеров, чувствуя, как под ней, сокращаясь, напрягаются мышцы. Руки мальчишки, силясь дотянуться, ласкали плечи, гладили не переставая, будто это было последним, что связывало Гарри с реальностью. А когда Томмо слегка подцепил ткань, сначала носом, а затем и пальцами, подняв голову, чтобы заглянуть кудрявому в глаза, руки замерли, а потом исчезли с кивком, полным надежды и робости. Гарри лежал на спине и выглядел... Томмо пришлось сглотнуть, чтобы прогнать отчего-то нервно дрожащую на кончике языка тревогу. Гарри выглядел... как музыка. Как дымный шёлк фортепианного перелива - пепельно-жёлтые волны кожи, впитавшей в себя свет фонарей и луны, - обманчиво спокойный и едва уловимо трепещущий от переполняющих его чувств. Луи подтянулся вверх, целуя его и одновременно стягивая по ногам боксеры, сначала его, а потом, не мешкая, и свои. Он притянул мальчишку на себя, откинулся на спину, позволяя ему раскинуться сверху, чуть подтолкнул коленом его бёдра, уговаривая раскрыться. Мальчишка пустил его, кажется, всё ещё ошеломлённый и не верящий в происходящее, но потом, почувствовав горячий член, прижатый к собственному, вздрогнул в руках Томмо… и вжался ещё сильнее. Его как будто насквозь пронзило сладкой судорогой; Луи губами поймал стон. Поцелуй вышел смазанным, неловким - сам он улыбался, а Гарри всё ещё не мог унять себя самого, цепляясь за Томмо, прижимаясь изо всех сил. Кажется, разум покинул его почти совсем, стоило ему до конца ощутить под собой океан обнажённой кожи, твёрдых мышц и ошеломительной, нежной любви, которая плескалась через край. Он бы согнулся пополам, наверное, сжал бы себя там, внизу, стараясь хоть ненадолго спастись от нарастающего напряжения... но Луи обнимал его, укутывая в себя и своё желание, успокаивающе гладил по спине, бокам, плечам и старался не шевелиться, почти чувствуя, как мальчишка смущается своей реакции и как благодарен ему за эту передышку. Ещё содрогаясь от усилий, кудрявый приподнялся, уперев локоть в постель, а второй рукой, нетвёрдой и неловкой, потянулся вниз, мазнул дрожащими пальцами по животу Луи и медленно сомкнул ладонь на его члене. Не выдержал зачарованного взгляда выцветших до черноты глаз, уткнулся носом в грудь, целуя и горячо дыша, и, пробуя, легко погладил. Вверх-вниз. Бёдра Луи сами по себе вскинулись вверх - щекотная волна теплом прокатилась по всему телу, схлынув мурашками по загривку и ниже. Ласковый захват, подушечка пальца, смахнувшая каплю. Собственные пальцы, впившиеся в мягкие бока, сбитое дыхание, задушенное, рвущееся без голоса, без сил, без контроля... и кто здесь из них мальчишка? Эта мысль выдернула Луи из тёплого беспамятства, затянувшего его словно в бархатный искушающий водоворот. Тело отчаянно хотело, нуждалось, всего несколькими минутами ранее едва не сошедшее с ума под другими ласкающими руками, но Томмо удалось его подчинить. Руки дрожали безбожно, пересохшие губы слушались плохо, но... Вверх-вниз, с лёгким нажимом там, под самой головкой. ...стон сквозь зубы и запрокинутая голова, и в ответ - несмелая улыбка, тронувшая кожу на груди, лукавый огонёк, мелькнувший по зелёной радужке. Вот же чертёнок. Опрокинуть его на спину не стоило никаких усилий: Гарри безропотно разжал пальцы и снова оказался под Луи, разметавшись по подушке ворохом кудряшек. И Луи больше не хотел медлить. Обжёг поцелуем ключицу, шею, местечко под челюстью, где под кожей выбивал синкопы пульс, впился в приоткрывшиеся с готовностью губы - и длинным движением потёрся бёдрами о чужие бёдра. Гарри вздрогнул и замер, едва дыша ему в рот, от второго толчка его брови страдальчески взлетели вверх, и Томмо уже хотел было отпрянуть от него, чтобы не причинить боли, но вдруг услышал это - тихий, почти неуловимый, но полный сладости стон, и у него отлегло от сердца. Мальчишка под ним метался и дёргался, будто сквозь него, искря, одна за другой проскакивали шаровые молнии. У Луи темнело в глазах, тряслись руки и отчего-то сводило бедро, но он бы не остановился ни за какие сокровища на свете. Мелодия вздохов и вскриков атласной лентой танцевала на его лопатках. А потом всё это стало слишком. Мокрое скольжение чужого члена по своему, напрягшийся живот, беспорядочная ласка ладоней, ноги, обвившие его талию - Луи почувствовал, как уплывает прочь от реальности, и усилием воли заставил себя ринуться вниз - позорно быстро, боясь не успеть. Перехватил руки, испуганно вцепившиеся в его предплечья, переплёл пальцы и, не колеблясь ни секунды, прижался приоткрытым ртом к члену. Гарри сжал его руку почти до хруста, впился острыми коленями в бока, поджимая пальцы, а Луи в каком-то странном, словно диком запале не прекращал целовать, скользить губами и языком, посасывать самый кончик - никто и никогда не учил его этому, но он угадывал то, что было правильно, глядя на Гарри, вслушиваясь в его дыхание, жадно ловя каждую его дрожь. Его вело от терпкого и тёплого запаха, от солоноватого вкуса и той сладости, что разливалась по телу с каждым новым стоном. Когда мальчишка вдруг захлебнулся своим собственным голосом, охрипшим вмиг, и дёрнулся так сильно, что Томмо, не успевший отреагировать, едва не прикусил язык, новая влажность под губами ошеломила его. Он скользнул безумным взглядом по раскинувшемуся под собой телу, и с неверящим стоном наконец-то запустил руку вниз. Кудрявый, едва пришедший в себя, дрожащими пальцами притянул его голову к себе, и Луи, прижавшегося взмокшим виском к его боку, прошило болезненным спазмом удовольствия и освобождения. Луи был уверен - когда-то давно, не сейчас, не в этой дымке ночи и пережитого счастья, всё ещё отголосками вспыхивающего в крови, - именно он должен был обнимать Гарри после всего, именно он должен был шептать в макушку что-то неразборчивое и ласковое, он должен был чутко прислушиваться к малейшему изменению сердечного стука... Он, Луи, ведь он старше, и он вроде как опытней, и он... и он, свернувшись на боку, так и не сдвинулся ни на дюйм, обессиленный и удовлетворённый, почти не чувствующий ног от усталости, но почти утонувший в ощущении, что Гарри рядом. Гарри обнимал его, бродя щекотными и задумчивыми пальцами по лопаткам, прятал улыбку и никак не мог отдышаться. В сердце у Луи что-то болезненно кололо, и он не мог оторвать от кудрявого взгляд. Единственное, на что ему хватило сил - это чуть приподняться и поцеловать горячий, немного припухший рот, вкладывая в этот поцелуй всю свою необъятную, так и не растраченную за сегодня нежность. Потом его сморил сон. А наутро он проснулся в чужой постели в полном одиночестве.