Продавец снов

Таким долгим путь домой казался только однажды, в детстве, когда Луи нёс домой кота. Он точно знал, что оставить его мама не разрешит, будет кричать и ругаться, напоминая ему, самому старшему из детей, что он должен понимать, как тяжело им живётся, и что ещё один рот - это обуза и трата лишних денег, которых и так совсем нет... На улице шёл дождь. Уроки давно закончились, школьные приятели разбежались по домам, и Луи шёл домой пешком, медленно, как только мог, изо всех сил оттягивая момент, когда мама, увидев его, разразится криком. Кот под курткой, ободранный и тощий, от слабости уже даже не орал, а изредка тихонько выл, и вместе с ним готов был выть и Томмо, от жалости, страха перед неизбежным и упрямой решимости глотавший горячие слёзы пополам с ливнем. Сейчас было так же - бесконечно тянущиеся остановки, которые раньше он пробегал за считанные минуты, и то же ощущение опустошённости, и отчаяние, и слёзы, клубком колючей проволоки свернувшиеся в груди и горле. Луи не хотелось домой, не хотелось бесцельно бродить по улице, совсем ничего не хотелось, кроме понимания того, что произошло. Сначала он ещё пытался выстраивать какие-то логические цепочки, сам себе задавал вопросы и пытался на них отвечать, строя теории и ломая голову над тем, куда и почему мог исчезнуть Гарри и весь его магазин, но все умозаключения сводились к новым и новым вопросам и горькой правде - проведя рядом с Гарри несколько месяцев, Луи так ничего о нём и не узнал. Вот за это Томлинсон себя ненавидел. Он скакал по горам и долам в дурацких снах, почти каждую ночь окунался в новые приключения или в новый мир, странный ли, страшный ли, чудесный ли - в любой с огромным удовольствием, и выходило, что эти сны были ему дороже, чем мальчишка под боком. Которого он любил, но не уделял ему должного внимания. Нет, всё-таки ощущения, которые он испытывал теперь, не имели ничего общего с теми, детскими. Тогда не было угрызений совести, а было упрямство, и мама кота разрешила оставить и тоже плакала, когда вместе с Луи лечила его раны и смотрела, как тот жадно ест, заглатывая еду огромными кусками. Иногда по телевизору или в кино персонажи говорят: я не верю, что это произошло. Луи вдруг поймал себя на мысли, что только теперь по-настоящему понимает, как это. Боли ещё нет, запоздалые сожаления и муки совести ещё не достигли своего апогея, и он знает, что в его жизни что-то изменилось, знает, но не ощущает этого в полной мере. Он не знал, что делать, куда бежать, кого звать, как вытравить из себя память о сказке, которая закончилась так странно и так внезапно. Совсем не представлял, как будет жить дальше. Дорога наконец кончилась: впереди маяком мигнул фонарь над дверью в подъезд, и можно было свернуть и продолжить бродить по улицам без цели и всякого смысла, проедая в своей душе большую кровоточащую брешь, но Луи заставил себя подняться на крыльцо и набрать код домофона. Крохотная надежда, что Гарри может ждать его дома, теплилась за пазухой, где-то у сердца. Гарри в квартире, конечно же, не было. Луи ругал себя за глупость и девчачью веру в хеппи-энды, в третий раз безрезультатно обходя по кругу свои крохотные владения. Он споткнулся в коридоре о собственные кроссовки, едва не влетел головой в дверной косяк и после этого решил, что больше так продолжаться не может. В конце концов, он же мужчина, и завтра воскресенье, и нужно будет сделать целую кучу дел - истерить и страдать нет времени и резона. Он заставил себя принять душ, съесть невесть как оказавшийся в холодильнике вялый огурец, выпил стакан воды, завёл будильник на телефоне, уперевшись одним коленом в кровать... а когда потянулся к тумбочке, чтобы отправить на неё мобильник, увидел рядом с драконом таблетку на крохотном блюдечке. Луи отбросил телефон, протянул руку к таблетке, медленно, как будто боясь, что это мираж, и что она рассеется от одного прикосновения... Ему было страшно, и не страшно, и горько, и сладко - потом, когда она уже таяла на языке, напоминая о поцелуях и кудрях, шёлком скользящих по щекам. Гарри всё ещё был рядом - это значило всё. Его потрясли за плечо. - Капитан. Капитан, «Сеттона» вышла из гиперпрыжка! Луи распахнул глаза – и на долгое мгновение застыл, хлопая ресницами. Его взгляд утонул в блестящей, бездонной черноте: перед ним раскинулось безграничное небо, полное звёзд. Совсем такое, как в детстве, когда они с отцом укладывались на газоне за домом, сбежав от мамы и Лотти, и подолгу глядели ввысь, пока глаза не привыкали настолько, что переставали видеть чёрный цвет, и различали за крупными звёздами мелкие, за ними – ещё меньше… пространство превращалось в сплошное звёздное крошево. Только вот сейчас это было не небо. - Капитан! - Доложите обстановку, – Томмо не был уверен, что произнёс это; он готов был поклясться, что секунду назад этих слов не было в его голове. Он рассеянно слушал человека, стоящего за его плечом, и смотрел вперёд. На то, что сначала принял за августовское небо. На него через стёкла рубки бесстрастно взирал открытый Космос. - … обшивка не пострадала, двигатели целы, все системы работают нормально, Шмели за нами в гиперпространство не сунулись, - бодро закончил рапорт мужчина. Луи обернулся. Двое пилотов в шлемах за панелью управления – взмыленные, с горящими глазами. Значит, именно они вывели корабль из-под обстрела. И ещё один – наверное, штурман, или как это называется на космических кораблях? – звук его голоса только что рассеялся под плоским потолком. И тут осознание пронзило Томлинсона ледяным сталактитом. Он, чёрт возьми, на корабле. На грёбаном космическом корабле чёрт знает где, может быть, даже не в своей галактике. Может быть, эти люди никогда и не видели Земли. Может быть, они и не люди вовсе!.. Паника росла внутри атомным грибом – быстро и неотвратимо. За считанные секунды в мозгу Луи пронеслось десятка три планов побега, захвата корабля, вооружённого переворота и выхода в открытый космос через иллюминатор – как радикальное средство… но он совладал с этим. Одёрнул себя. Дыши. Эти люди ждут от тебя действий. Смотрят на тебя. Ты – главный. Они зависят от тебя. Давай, Томмо, возьми себя в руки! - Уточните курс, - проговорил он как можно твёрже, - и можете отдыхать. - Выйдем на орбиту Шедар через час и двадцать минут, капитан. - Отлично. Думаю, за это время вы все успеете пообедать. Пилоты заулыбались, стаскивая наушники с мокрых шевелюр, штурман, покрутившись рядом с Луи, но так и не решившись ничего сказать, тоже куда-то исчез. Томлинсон остался на мостике в полном одиночестве. Он потянулся, расправил плечи. Привстал на цыпочки, покачался на стопах, пробуя свой костюм и оттягивая, как можно сильнее оттягивая тот момент, когда обернётся к окну. Это как провалиться в омут на болоте. Шаг – и тебя больше нет, ты с головой погружаешься в чёрное нечто, сливаешься с ним, растворяешься в нём, становишься им. Томмо казалось, что он чувствует, как его щёк касаются самые маленькие звёзды. Они не больше пылинки, но яркие, настоящие, такие близкие – только дыхание затаить… Космос вливался в зрачки. Космос был в голове. Космос бушевал в сердце – там в яростном порыве переплелись Интерстеллар и Гравитация, Звёздные войны и Звёздный путь, и эти ощущения не затопили его. Они почти его уничтожили. Он взлетал, восхищаясь и обмирая, падал вниз, разбиваясь вдребезги, сжимая пальцами край стола, чувствуя подошвами едва заметную вибрацию корабля, и уверял себя: нет, так не может быть! Но потом протягивал руку, касался пальцами холодного стекла – и всё начиналось снова. Луи не знал, сколько стоял так, потерявшись среди бесконечности блестящих точек. Но потом в звуки шторма в его голове вклинился гул двигателей, взрывы смеха где-то далеко за стеной, в лабиринте коридоров, а одна из звёзд в иллюминаторе стала быстро расти, зеленея, синея и ширясь, и его истеричное, неуравновешенное состояние плавно сошло на нет. Он заставил себя вздохнуть – медленно – раз, другой, и ещё, потом прошагал вперёд-назад мимо пульта управления. Нужно было что-то делать. Чёртов Стайлс отвратительный продавец. Ему стоило бы написать к каждому виду шарлатанских таблеток краткое руководство к действию, чтобы те, кто попадает на космический корабль в качестве капитана – всё-таки в обычной жизни это случается чуть реже, чем никогда – не чувствовали себя идиотами, беспомощными, как новорожденные кенгуру. Что-то задвигалось на экране слева, и Луи повернулся туда. И тут же увидел сразу весь корабль целиком. Камеры выводили на экран десяток картинок. Вот столовая – уже знакомые Томлинсону пилоты, белокурая женщина и двое мужчин что-то ели и, судя по лицам, болтали и смеялись. Вот лаборатории – переплетения кабелей и трубок, пучки зелени, клетки со зверушками на полках. Здесь – диваны, большой круглый стол и готовые к игре шахматы – наверное, кают-компания. Коридоры, отсеки, машинное отделение, штурман, склонившийся над книгой где-то в каюте… Только сейчас до него наконец дошло. В первые минуты он не мог думать вообще, захлебнувшись новой информацией, а теперь… Каждый сон – это чьё-то воспоминание. Чей-то жизненный опыт, заключённый в прозрачный сироп и цветную глазурь. Но здесь – космический корабль, удивительные приборы, технический прогресс, а там, в его реальности, наука развита не настолько, чтобы… Корабль тряхнуло так сильно, что Луи ударился головой о стекло иллюминатора, и всё вокруг словно взорвалось. Всё было сразу – громко, много, ярко, страшно, очень, крики, треск и грохот, надрывный вой двигателей, сирена, громкий мат пилотов, метнувшихся к штурвалам. - Нас атакуют! Слева! Справа! Сзади! На экранах мелькали цифры, аварийная сигнализация вспыхивала красным. Среди этого хаоса, ужаса, тряски и мечущихся людей Луи вдруг увидел Гарри на одном из экранов. Он был старше, чем Луи помнил, больше, но без сомнения – это был он. Отчаянно цепляясь за голую стену, он прикрывал голову от валящихся сверху коробок и поддонов с какой-то зеленью, упрямо полз вперёд, прочь из рушащейся лаборатории, и его кудри, разметавшиеся по плечам, были в земле и крови. Луи забыл про всё на свете, если в том, что творилось вокруг, можно было помнить хоть что-то, и, спотыкаясь, держась за прыгающие стены, бросился в проём. - Гарри! Дверь заклинило на половине пути; мимо промчались люди, не обратив на него никакого внимания, а он едва втиснулся в щель и побежал по кренящемуся полу, ослеплённый миганием красных ламп. Выла сирена. - Гарри!! Он почти оглох от жуткого грохота, почти ничего не видел. Лёгкие жгло от едкого дыма, заполнившего всё вокруг. Что-то кричали по радиосвязи, и он кричал тоже, перекрикивая этот истерящий голос. Он метался в паутине коридоров, где всё ходило ходуном и грохотало, как в ловушке, звал – и с каждым шагом страх вливался в него всё быстрее и быстрее. Где же, да где же он?! - Гарри! Гарри!!! Корабль тряхнуло особенно сильно, застонал металл, затрещал и завыл, сгорая, пластик. Луи бросило на колени, но за мгновение до удара его подхватила невесомость, и его последний отчаянный вопль, рождённый в вакууме, был беззвучен. - Луи, эй, Лу… - кто-то мягко тряс его за руку, легонько гладил по щекам. Томмо подскочил с места, загнанно озираясь, готовый видеть кровь, разрушение, ужас, навеки застывший картинами из искорёженного металла и пластика. Длинные листья Джульетты лениво шевелились на окне, беззвучно мерцали зелёные цифры на часах. Луи обвёл взглядом свою тихую комнату. Гарри сидел на краю его кровати – живой, настоящий, в белой рубашке и джинсах, а не в лёгком скафандре, и в его волосах не было крови и земли, а в глазах не застыла смерть… Луи задрожал, выпустил из груди долгий, прерывистый выдох, дёрнулся было в его сторону, но застыл, потрясённый. В конусе света от настольной лампы, переплетя пальцы на колене, сидел Гарри. Но это был не тот Гарри, мальчишка, чьи кудри ещё вчера смешно вились вокруг головы, как овечье руно, а щёки ещё сохраняли следы детской пухлости. На Луи, чуть сгорбив широкие плечи, серьёзно смотрел взрослый Гарри Стайлс - уже не мальчишка, а молодой мужчина, с локонами до плеч и сильными мышцами, напрягшимися под тканью одежды. Лицо его, спокойное, но грустное, хранило где-то в глубине красивых черт отпечаток времени. Нет, это были не морщины и не седина, а что-то такое неуловимое, просто ощущение возраста. Этому Гарри Стайлсу было очень, очень много лет. Гарри поёжился, словно от холода, и перевёл взгляд вниз, на свои судорожно стиснутые пальцы. - Прости, - тихо сказал он. - Я думал, что ты успеешь рассмотреть изменения во сне, но, кажется, не учёл всех обстоятельств... Знакомый звук голоса сработал как спусковой крючок. Томлинсон отшвырнул одеяло и вцепился в Гарри. Тот с облегчением обнял его в ответ, гладил ладонями спину и что-то шептал, лаская дыханием висок и шею, а Томмо его не слушал. Зарылся носом в его плечо и дышал – без слёз и звуков, навзрыд, и никак не мог успокоиться. - За сегодняшний день я трижды думал, что тебя потерял, - выдавил он из себя наконец, когда опасность позорно разреветься миновала, а дыхание чуть-чуть успокоилось. - Я... - начал Гарри куда-то ему в плечо, но застонал, сжимая его крепче в своих руках. - О господи, Луи, я не знаю, как всё тебе рассказать. От такой внезапной смены ролей Луи словно протрезвел. Боль в голосе Гарри была такой острой и отчаянной, что все его собственные переживания отходили на второй план. - Начни с начала, - посоветовал он, зарываясь пальцами в непривычно длинные волосы. - Или, хочешь, я буду что-нибудь спрашивать? Мальчишка - теперь уже не мальчишка, - отстранился от него, заглядывая в глаза. Грустно улыбнулся: - А ты сможешь задать правильные вопросы? - Это оскорбление, Стайлс, - фыркнул Луи. - Вообще-то у меня есть чудесный вопрос. Гарри тихо рассмеялся, закрывая глаза и улыбаясь так, что его улыбку, мягкую, нежную, ужасно хотелось поцеловать. - Я даже знаю, каким он будет. "Какого чёрта". Но дело в том, что ответ на него займёт ужасно много времени. - Я никуда не спешу. - Я спешу. В ответ на внимательный взгляд Луи Гарри смотрел устало, и снова грустно - казалось, он целиком состоял сейчас из грусти, и это ужасно пугало. Луи тяжело сглотнул. - Ты уходишь? Парень зажмурился и кивнул. - Далеко? Снова кивок. - Насовсем? Гарри мотнул головой, - сердце Луи сделало сальто, - а потом спрятал лицо в ладонях и несколько раз коротко, отчаянно кивнул. Томлинсон потянул его на себя, и он уткнулся головой ему в грудь, обхватил за талию, прижимаясь так тесно, насколько хватало сил. - Только, пожалуйста, поверь, - глухо сказал Гарри, - я этого не хочу.