Продавец снов

Навстречу неслась земля. Располосованная реками и залатанная разноцветными пятнами полей, затопленная сиянием солнца, огромная. Бездонная. Невероятная. В первое мгновение Луи только открыл рот, бросая ошалелый взгляд вокруг, а потом заорал во весь голос от ужаса, пронзившего его будто дротиком. Ветер вырывал крик, уносил его прочь, трепал волосы; небо вокруг и над головой безмятежно баюкало облака. Тысячи и тысячи метров пустоты под нелепо растопыренными руками и ногами. Холодом сводило живот. Он летел с огромной высоты без парашюта, простыни или хотя бы зонта. В шортах, футболке и любимых заношенных кедах, без единого шанса выжить при такой скорости. Паника сжала его горло стальными тисками, в жилах вместо крови тёк чистый страх. Сейчас, в эти сочтённые минуты своей жизни, Луи не думал о матери и сестрах, не думал об Элеонор, Лиаме или Зейне. Мысли неслись обрывками, задевая его мечущееся сознание мгновенно, по касательной. Гордая цифра «20», указанная в графе возраста, в том заявлении на работу, которое он, скучая в очереди, изрисовал каракулями по краям. Подаренный мамой – заранее, не утерпела – велосипед, на котором он так и не научится кататься. Недопитая чашка с травяным чаем на кухне, которую он оставил на завтра. Завтрашний чай всегда вкусней сегодняшнего. Хаотичные образы ярких улиц, тепло чужих рук и солнца улыбок, запахи тёплой выпечки, морозного дня, сладкие мгновения неги в субботнем уюте под одеялом… Ему не хотелось умирать, не завершив столько дел, оставив за спиной всего два десятка таких счастливых лет. Он боялся. Кричал и размахивал руками, борясь со встречными порывами ветра, не веря, что всё закончится вот так, но где-то там, в глубине души, уже знал, что ничто его не спасёт. Навстречу неслась земля, вращаясь и становясь с каждым витком всё реальней. Луи всем телом чувствовал острые макушки ёлок и валуны на скалистых пригорках, каменную поверхность мягкой на вид травы и алмазную твёрдость водной глади, с которыми он повстречается через минуту-другую… Он сорвал голос, устал барахтаться и отдался чёрным волнам ужаса. Они шептали: свернись в комок, закрой глаза и не смотри. Всё кончится очень быстро, ты не успеешь ничего почувствовать. В нос ударил запах леса, ещё далёкая чаща окутала его собой, как паутиной, притягивая как будто быстрее, чем сама земля, и Луи сжался, обхватил руками колени, не в силах больше выносить эту пытку. Две секунды. Четыре. Семь. Всего в нескольких десятках метров от верхушек деревьев Луи широко распахнул глаза. Что-то вдруг толкнуло его мысли, разрядом промчалось по телу, оглушительно рявкнуло в голове: «Давай же!!!». И Томмо подчинился – этому голосу нельзя было не подчиниться – не соображая, что делает, выгнулся в спине и раскинул руки… …воздух ударил его в грудь с силой электропоезда, руки заломило назад, и он взвыл от боли в вывернутых суставах. Земля резко нырнула вниз, в глазах ярко вспыхнул жёлтый диск солнца… *** Луи с криком вскинулся на кровати, комкая одеяло. Невидящим взглядом он метался по комнате, дурея от грохота крови в ушах и всё никак не осознавая, где находится. В темноте безмолвно подмигивали часы, силуэт пальмы на окне тихонько покачивало тёплым воздухом от батареи. По шторам пробегали мягкие тени и блики. Томлинсон обхватил себя руками, стараясь унять дыхание. Лоб и спина были липкими, сердце заходилось, как бешеное, а перед глазами всё ещё стояли острые пики елей, на которые он летел беззащитным животом. Так это был сон. Он бросил взгляд на будильник. Зелёные цифры показывали половину четвертого утра, значит, проспал он чуть больше трёх часов. А ведь там, в воздухе, казалось, что летит он всего минуту-другую. Губы пересохли, в горле скрёбся песок. И Луи, выйдя на кухню за стаканом воды, неожиданно понял, что смертельно хочет курить. Чтобы тепло горчило во рту, как в старших классах, когда они с одноклассниками сбегали на заднее крыльцо школы, даже не накинув курток, и потихоньку смолили, смеясь, толкаясь, уворачиваясь от ветра и замерзая. Чтобы, как и тогда, нервозность и страхи растворялись в сером дыму. Он бросил давно, и с тех пор и думать не думал о сигаретах. Но сегодняшний сон выбил его из колеи. Впервые в жизни после кошмара Луи проснулся в таком ужасе. От приоткрытой форточки по ногам тянуло холодом. Парень осторожно выпускал дым наружу, смакуя каждый выдох и вдох. У него не было ни малейшего сомнения. Таблетки – наркотик. Лёгкий наркотик, вызывающий галлюцинации, и ничего более. Что же он теперь, наркоман, получается? Луи поёжился, облизывая губы и снова затягиваясь. Тепло приятно растекалось по груди, успокаивая. Наркоман. Боже, это отвратительно. Если кто-то узнает, что он принимает эти… экстази – так они, кажется, называются? – будет грандиозный скандал. Он уже видел лица всех тех людей, которые улыбаются ему каждый день в университете, на улице, у подъезда, которые знают его как отличного нападающего факультетской сборной, хорошего друга, примерного сына, любящего и заботливого парня – их лица, искажённые гримасами ненависти и жалости. «Никчемный» - скажут они. Будут следить за ним исподтишка, выискивать перемены в его внешности, будут пускать слухи, что он крадёт вещи из дома, чтобы купить ещё дозу. И будут жалеть его, бедного мальчика, испорченного дурным миром, будут жалеть мать, у которой такое горе в семье, будут смотреть сочувствующими глазами и ободряюще вздыхать: «ах, ну сейчас же столько методов лечения, вы обязательно справитесь!». И за спиной будет стоять стеной шепот: «наркоман». Парня прошиб холодный пот. Он торопливо затушил почти целую сигарету, выбросил окурки в окно и стер пепел с подоконника. Потом постоял, открыв форточку нараспашку, проветривая и превращаясь в ледяную скульптуру. Если мать узнает, что он еще и курил, смерть его будет дольше и мучительней, чем от наркотиков. И какого чёрта меня вообще дёрнуло принять от него эти таблетки? – злился Луи сам на себя, пробираясь по тёмному коридору в спальню, - ведь неспроста же бесплатно отдал, чтобы подсадить. А про день рождения – это их стандартная уловка, мало кто от халявы отказывается. А ты уши развесил, повёлся, кретин. По дороге он несильно зацепился за косяк и охнул от неожиданной боли, пронзившей плечо. Он осторожно пошевелил им, потом обоими, чувствуя, как боль таится там, внутри суставов, и озадачился – ведь ни на тренировках, ни в институте он (слава богу!) не получал никаких травм. Всё еще качая головой, Луи осторожно укрылся одеялом, повернулся на правый бок и закрыл глаза. И, уже засыпая, думал о том, что завтра же выбросит все таблетки и забудет про них навсегда. *** Мама приехала в восемь утра, восторженным рёвом дверного звонка разбив робкие мечты Луи об идеальном дне рождения. А ведь он мечтал посвятить этот день себе, отключить телефон, провести утро в постели с кофе и сериалами вместо спортзала или пробежки. В обед съесть жутко калорийную пиццу и, наверное, даже поспать, бессовестно нарушая режим дня. Ну и вечером тихонько посидеть с Элеонор, лучше всего на своей кухне, при свечах и с бутылкой вина. Мама лучилась созидательной энергией, как атомный реактор, так же буйно и неотвратимо. С некоторым трудом выкопав из-под одеяла и радостно расцеловав своего теперь уже совсем-совсем взрослого сына, она мимоходом прибралась в его комнате, раздёрнула шторы, потрогала землю в горшках с цветами и через пять минут уже хлопотала на кухне, перекрикивая шипящее на сковороде масло: - Милый, пора вставать! - Милый, у тебя сегодня день рождения, давай же, поднимайся! - Мы устраиваем сегодня небольшую вечеринку у нас дома, будет только наша семья… ну, я пригласила еще Элеонор. И Лиама с его очаровательной девушкой. А еще Найла и этих, как их… Зейна с Перри. Ребята из твоей команды тоже сказали, что придут, ну и твои друзья из старой школы, Джош, Ник… прости, что не сказала тебе, это должен был быть сюрприз, но я подумала, что... ты не обиделся? Нет? Тогда вставай! - Луи, в полдень вернутся девочки, а нам надо еще столько всего успеть! - Завтрак готов, Луи. - ЛУИ УИЛЬЯМ ТОМЛИНСОН, ВСТАВАЙ НЕМЕДЛЕННО!!! Луи тихо стонал, зарывшись под подушки. Его планы с издевательским грохотом накрывались медным тазом. *** День прошёл суматошно, и не так, как хотелось, но всё же на удивление весело. Луи шутил и смеялся, принимал поздравления и складывал на столике подарки, снова смеялся, травил анекдоты, участвовал в конкурсах, помогал разрезать торт, собирал черепки от разбитой кем-то вазы, танцевал с мамой, бабушкой, Эль, со всеми дальними и недальними родственниками, с серьёзным Лиамом, Найлом и наклюкавшимся Зейном, чуть не подрался с партнёром по команде из-за какой-то чепухи, уронил в аквариум бокал с вином (рыбок пришлось срочно эвакуировать) и за всё время ни разу не вспомнил о своих таблетках. Во втором часу ночи Лиам, трезвый, как стеклышко, довёз его, уже почти ничего не соображающего (куда смотрела мама?), до дома. Поднимаясь к подъезду, Луи обернулся, чтобы помахать Пейну, и вдруг увидел на противоположной стороне улицы высокую фигуру в длинном пальто. Фонарь светил в спину, лица не было видно, но даже на пьяную голову Томмо мог поклясться, что уже видел эту шапку буйных кудрей раньше. Отчего-то сердце заколотилось сильнее. Взвизгнули шины; Луи махнул отъезжающему Лиаму, а когда снова поднял глаза, под фонарем уже никого не было. На своем этаже он понял, что стремительно трезвеет. Вчерашний сон снова стал перед глазами, как пластинка слайда. Не потускнел, не забылся, только пугал уже не так сильно, как раньше. Дверца шкафа в прихожей больно ударила в висок. Томлинсон отшатнулся в сторону, неловкими пальцами стаскивая с себя шарф и пальто. Его словно магнитом тянуло туда, в спальню, где он вчера вечером оставил эти странные таблетки. Всё повторялось. Нетерпеливая, нервная дрожь, и холод вдоль спины, дрожащие руки и никаких мыслей в голове. Скинуть ботинки. Три шага по ковру. Ночная лампа. Стакан. Таблетка. Синяя. И последняя мысль перед тем, как потемнело перед глазами: я точно наркоман. ***

В детстве все мы умели летать. Я же умел, тоже. "Ну-ка, немедленно перестать, этого быть не может!" - взрослые говорили мне. Я ковырял стенки. Крылья, шуршащие на спине, гладили по коленке. Арчет, "Про крылья"

Навстречу неслась земля… Но сейчас Луи отчего-то не хотелось кричать. Внутри него, в груди, а может быть, в животе тлел, разгорался, и, наконец, вспыхнул маленький бенгальский огонь, разбрасывая обжигающие искры. Его тепло струилось по мышцам и венам, согревая, уверяя: всё в порядке, всё так, как и должно быть. И Томлинсону совсем не было страшно. Не была страшной и крупная дрожь, гуляющая по телу, и скорость, и твёрдость земли внизу. Было только… предчувствие. Предвкушение чего-то. Снова кружились трава и неласковая еловая хвоя, а в голове у парня свистел ветер и мерцали, переливаясь всеми оттенками малахита, внимательные зелёные глаза. И в нескольких метрах над теми самыми острыми макушками елей Луи спокойно и плавно, повинуясь внутренней силе, растущей в нем, разбросал руки в стороны, взмахнул ими, прогибаясь в спине… и по крутой, идеальной дуге взмыл ввысь, зачерпнув ветер невидимыми крыльями. Небо распахнуло для него синий простор, солнце и ветер мягко гладили тело. Луи летел, летел вперед и вверх и улыбался, как сумасшедший, и так до конца и не верил, что всё это происходит именно с ним. Это пришло словно из ниоткуда. Как будто проснулось, годами скрытое в глубинах памяти, пробилось наружу, разом заполнив собой мысли, вены, нервы. Как будто он летал в детстве, ночами, пока никто не видит, будто всегда умел вот так сводить лопатки и смело встречать грудью воздушный щит. Луи забыл про все: про таблетки, кудрявого продавца, про то, как хотел избавиться от своих «чудес» раз и навсегда… его переполняла звонкая, солнечная радость, и если бы не ветер навстречу, он бы обязательно запел. Окрылённая свобода трепетала в нём, подбрасывала его упругими струями ветра. Он смотрел на своё отражение на зеркальной поверхности реки – легкое, стремительное, порывистое. Нырял к самой воде, распугивая стаи синих рыб, снова взмывал ввысь, пробивая в облаке листьев кроны деревьев, хохотал, гонялся за птицами и удирал от стаи крылатых кошек, швырялся галькой в спящего на мелководье огромного и неуклюжего бегемота, купался в дождевом озерке на самой вершине отвесной скалы и совершенно ничему не удивлялся. Он не боялся ничего, ничего не ждал, никуда не спешил. У него не было мобильного телефона и ноутбука с кучей не просмотренных писем и распорядком дня, диетической колы и криков футбольного тренера. Перед ним был простор - солнце, небо, вода… и, наверное, это и было счастьем.