Продавец снов

Крышка отъехала в сторону с душераздирающим скрипом. Снова взвился клуб пыли, и Гарри с Луи одновременно отпрянули в стороны. Они сидели на деревянных половицах под витриной, на единственном свободном пятачке. Лопатками Луи упирался в ножку стола, Стайлс размазался по стене, и их раздвинутые в стороны ноги почти соприкасались. Между их колен стоял ящик. Уже почти стемнело – они успели выпить чай, принять покупателя и закрыть магазин раньше положенного срока на три часа, чтобы никто не мешал, у Луи наконец-то отлегло от сердца, и раздражение, преследовавшее его целый день, улеглось – и Гарри притащил заляпанную банку, в которой мерцало что-то оранжевое. - Свечка, - махнул он рукой в ответ на любопытный взгляд, опуская светильник на пол. - А что в ящике? – Томмо переключился в мгновение, созерцая ворох мятых газет. - Сокровища, - улыбнулся Стайлс, а потом пожал плечами. – Не знаю, я никогда сюда не заглядывал. Луи хотел было спросить, как такое возможно – сидеть здесь почти безвылазно, раз он не ходит в школу, и не знать, что лежит на полках собственного магазина? Но тут кудрявый зашуршал бумагой, выгребая наружу газеты, и Томлинсон поспешил ему помочь. - Да это же… хлам, - удивлённо выдохнул он минуту спустя. Ящик был до половины забит самым настоящим хламом. Таким, который можно найти на чердаке в старом-старом доме, в коробке из-под обуви, пахнущей мышами и почти развалившейся… настоящие мальчишеские сокровища, в которых, конечно, больше мусора и грязи, чем чего-то стоящего, многое попорчено сыростью и временем, в старых письмах не разобрать ни строчки, вышитые носовые платки и бархотки рассыпаются прямо в руках. Но под этим барахлом обязательно отыщется монетка выпуска прошлого века, или стеклянные шарики, которые низачем, но просто очень классные, или маленькая, меньше спичечного коробка, очень точная модель Фольксвагена... - Хлам, - подтвердил гениальную мысль Гарри. Лампа-банка золотила его кудряшки, но ничего не могла сделать с яркими, как малахит, глазами. – Тебя это смущает? Последний раз Томмо рылся в подобной божественной свалке миллион лет назад, когда его оставили одного в небольшом коттедже, который его семья сняла на лето за городом. Родители с сёстрами уехали на озеро, а он – то ли наказанный, то ли заупрямившийся – бродил по дому, не зная, куда деться от скуки. И набрёл на чулан – полутёмный, с единственной голой лампочкой под скошенным потолком. В дальнем углу что-то возилось и пронзительно верещало, стопки книг ростом с двенадцатилетнего мальчишку угрожающе кренились, как огромные термитники. И тот дикий восторг, и страх, и жгучее любопытство он запомнил на всю жизнь, храня этот коктейль в душе бережно, как самое старое вино. Едва не рассыпав книги, перемазавшись в пыли, он дрожащими пальцами вытащил из-за старых коробок круглую облезлую шкатулку. И не было счастья больше, ведь среди пожелтевших и почти стёршихся от времени фотографий, каких-то документов, под рассыпавшимся от старости локоном волос – боже, какая гадость!! – он нашёл маленький кинжал. Старый нож для бумаги… нет, это был самый настоящий кортик! И пусть в рукоятке не хватало самоцвета, а на лезвии была большая зазубрина – это придавало пиратскому оружию лишь большую ценность… Наверное, Гарри прочитал всё это в глазах Луи. Понял по участившемуся дыханию, по грохоту сердца у него в груди, по приоткрытым губам… или, может быть, восторг транслировался бегущей строкой у него на лбу?.. Улыбка Стайлса была просто широченной. И он показал ему глазами: ты первый. - Только не подглядывай! Луи затаил дыхание, не веря, что делает это, и медленно запустил руку в ящик. Огромные зелёные глаза улыбались ему, подбадривали – Гарри тоже будто не дышал, словно переживая это мгновение вместе с Томмо. И тот, вслепую шаря в ящике, рассеянно спрашивал себя, с каких пор они понимают друг друга с полуслова? С каких пор им стало так комфортно вдвоём?.. Наконец ему удалось ухватиться за что-то конкретное. - Эм, - озадаченно протянул он, разглядывая то, что лежало у него на ладони. – Эм. Шахматная лошадка?.. Стайлс притворно нахмурил брови. - Дай сюда! Не шахматная лошадка, а Буцефал, легендарный конь Александра Македонского! Томлинсон фыркнул, но невольно широко улыбнулся, принимая правила игры. Грозный Буцефал отправился на пол к лампе, и теперь уже Гарри шебуршался в сундуке с сокровищами. - Газета, - расстроенно протянул он, доставая сложенные вчетверо хрупкие листы. - Не газета, а древние письмена! Смотри, она немецкая… Они склонились над клочком бумаги, сдерживая дыхание. Кудри Гарри мягко щекотали лоб Луи, пока они разглядывали чёрные буквы, повествующие о капитуляции Германии. Не то чтобы кто-то из них понимал по-немецки, но картинка с сожжением нацистских штандартов и год выпуска этого листа, напечатанный в обтрёпанном уголке, довольно красноречиво на это указывали… - Н-да… - первым нарушил странную тишину Луи. – Что ж. Следом за газетой они вытащили из ящика маленький глиняный горшочек с отколотым краем (древняя амфора), мешочек с грецкими орехами (бесценные изумруды), пучок разноцветных перьев (э-э-э… ну… головной убор индейского вождя!), исцарапанную раковину размером с ладонь (за неё три века назад выкупили пленника), медальон на цепочке, крашеной под золото, но изо всех сил сверкающей медью (ты помнишь, помнишь? точно такой был у Зорро!), чёрный обсидиановый шар, едва помещающийся в ладони (чёрная жемчужина) и ещё кучу всякой всячины. Потом на дне осталось совсем чуть-чуть, и Луи вытянул странную трубочку. Она была перевязана грубой бечёвкой и напоминала кору. - Кора древа познания! – сказал он и хотел было положить её ко всем остальным предметам, но кудрявый перехватил его руку. - Кора, это точно, - сосредоточенно согласился он, пристально её разглядывая. – Береста. Интересно, на ней что-нибудь написано? - По-моему, она слишком сухая, чтобы ты мог её развернуть. - Но я, наверное, сумею как-нибудь размягчить её… - Гарри выглядел взволнованным, и это волнение передалось и Луи, словно по какому-то телепатическому каналу из головы в голову. Он тихо и серьёзно попросил: - Расскажи, если сумеешь это сделать. - Конечно, - всё так же задумчиво отозвался Стайлс. Потом были луидоры и талеры*, кусок обетованной земли, опилочный мишка-йети и горсть фиолетовых фасолин-«яиц единорога», как их окрестил Томмо, вспомнив столовую и разговор с парнями. Гарри уткнулся носом в колени, обнимая себя руками, чтобы сдержать безумный смех. Всё ещё смеясь, Луи заглянул в их сундук, чтобы вытряхнуть оттуда песок и мелкий мусор. - Кажется, тут ещё что-то, - сказал он, вытаскивая сжатую в кулак ладонь и поднося её к свету. - Хей, Хаз, не думаю, что грызть эти орехи хорошая идея, мало ли, сколько лет они тут провалялись, вдруг там червяки… ой. На возглас Гарри оторвался от мешочка и уставился на руки Томмо. У того на ладони в лоскутке клетчатой ткани лежал маленький дракон. Серебро – или сталь, кто знает – потемнело от старости, но детализация поражала: крошечные когти, оскаленная клыкастая морда, резная чешуя и гребень на спине, изящные крылья… и вместо глаз – яркие зелёные камешки. Никто из парней не произнёс ни слова. Луи растерялся. Так сильно, что просто замер, не в силах пошевелиться или отвести заворожённого взгляда. На него вновь нахлынула та ночь, и драконья колыбельная звучала в голове рыжим тёплым голосом… - Знаешь, я видел во сне дракона. И у него были зелёные глаза. – Вырвалось у него против воли. Хрипло, на грани слышимости. - Расскажи, - так же тихо попросил Гарри. И Томлинсон рассказал. С трудом и скрипом сначала, но как по маслу, в красках и подробностях к концу описал оба своих сна, опустив только своё позорное обучение навыкам верховой езды и ту самую колыбельную. Стайлс выслушал его не перебивая, позволяя выговориться, и для Луи… для Луи это было важно. Невозможно всё время держать в себе счастье, боль или тоску – рано или поздно они разорвут тебя на части. Если ты держишь внутри себя чудо, какое бы оно ни было пушистое и доброе, оно не просто терзает тебя, требуя выхода. Оно сводит с ума. И вот так рассказать кому-то - словно выпустить своих демонов. Хоть ненадолго получить передышку. - Значит, это точно твой талисман, - сказал наконец Гарри. – Возьми его, и пусть он приносит тебе удачу. Луи покосился на него. - Я не могу. Это твоё. И он осторожно положил дракона к кучке других сокровищ. Мягкий оранжевый свет и темнота вокруг – словно костёр в пещере. Рядом матросы пьют ром, горланят песни и пьяно дерутся, а их капитан со своим лучшим другом делят добычу у огня… Взгляд Луи скользил от одного предмета к другому. Гарри пытался расковырять орех, трубочка бересты лежала у него на колене. Всё-таки интересно, кто и что на ней написал, и написал ли вообще. - Хаз, - рассеянно начал Томлинсон, катая ладонью обсидиановый шар. - А чей это… Он оборвал себя на полуслове. Гарри удивлённо поднял голову, проследил его взгляд, но не успел помешать. Луи уже держал в руках банку-светильник, едва не прижимая её к носу. Лицо у него было каменное. - Свечка, да? – проговорил он, впившись взглядом в светящееся нутро лампы, а потом поднял голову, и от его взгляда Стайлсу стало не по себе. - Сколько раз ты уже меня обманывал, Гарри? И сколько раз обманешь снова? Кудрявый в отчаянии кусал губы. - Я не врал тебе ни разу до этого самого момента. – Твёрдо заявил он наконец. – Ни единого лживого слова. Ни про сны, ни про… - тут он запнулся. Настал черёд Луи читать его мысли. - Как ты оказался в моей комнате в тот вечер? В звенящей тишине было слышно, как загнанно бьётся сердце кудрявого. Он медленно закрыл глаза, глубоко вздохнул и встретил пронзительный взгляд. - Очень сильно захотел. Глаза Луи пылали пламенем, и огненные птичьи перья в банке не имели к этому никакого отношения. - Что это значит? Он понял всё раньше, чем кудрявый успел покраснеть до цвета варёной свёклы. Раньше, чем тот открыл рот, чтобы выплеснуть на Томлинсона очередную правду, к которой он совсем не был готов. Гарри, очень сильно захотевший оказаться у него дома. Гарри, прибежавший искать защиты к нему в подъезд, Гарри, обхвативший себя руками, уязвимый и хрупкий, и его сердитое и хриплое «я гей»… - Молчи, - замотал головой Луи, выставляя вперёд ладони в защитном жесте. – Пожалуйста, молчи! Не говори ничего. Я понял. Можно было – нет, нужно – просто встать и уйти. Именно так на месте Томмо поступил бы хоть чуть-чуть уважающий себя человек. Но плечи Стайлса, сгорбленные, как сломанные крылья, его румянец и дикий, просто ужасающий стыд, которым был пропитан весь воздух вокруг – это нельзя было просто проигнорировать. Он ведь перестанет верить в людей. Сгоряча, с обиды решит, что весь мир делится на мудаков, которые бьют в лицо, и на двуличных тварей, которые сначала поют о толерантности и равенстве, а потом, когда это касается их самих, поворачиваются спиной и уходят. Закроется в себе совсем и будет жить только в своих снах. Луи не был самым лучшим человеком на земле, он вполне понимал это. Он прогуливал, врал, когда это было необходимо, ленился, даже проходил мимо чужих несчастий, которые сулили ему неприятности… и он почти готов был сделать это снова – закрыть глаза и уйти – как ни кричал о совести тот кусочек гиперчестности, привитый снами. Вот только двуличной сволочью он никогда не был и не станет. Поэтому он сделал единственное, что показалось ему правильным. Осторожно протянул руку, легко касаясь пальцами чужого подбородка. Слегка надавил, безмолвно прося посмотреть на него, и как можно мягче сказал зелёным глазам: - У меня есть девушка. *** Вечер закончился скомканно. Гарри улыбался и делал вид, что всё в порядке, но трещину в нём, широкую и глубокую, как Марианская впадина, не заметил бы только слепой и глухой. Он так старательно пытался стянуть её края, так искренне хотел, чтобы её не было видно, чтобы Томлинсону не было видно, что Луи, невольно ёжась от этого отчаяния, искрящегося вокруг, изо всех сил притворялся слепым и глухим. Пока они болтали, Гарри включил верхний свет и пытался как можно незаметней затолкать банку с жар-птичьими перьями подальше от взглядов Томмо. У Томмо же просто язык чесался спросить… он и сам не знал, что, да и зачем, если он знает, что ответ из двух слов его не удовлетворит, а слушать основательные объяснения он… да. Именно – не готов. Он ушёл из магазинчика с маленьким зеленоглазым драконом в кармане, и на душе у него было погано. Вроде бы всё сделал верно. Подобрал правильные слова, не обидел, не оттолкнул… мальчишка жив и здоров, и вообще кругом всё в порядке, но отчего же такая тяжесть в груди и так хочется курить? Мимо ползла по-вечернему усталая пробка, под ногами скользила мостовая. В свете неоновых реклам мокро блестели ещё не убранные новогодние шары и мишура. Луи вдруг вспомнил тот самый вечер, когда он впервые зашёл в магазинчик Стайлса. С тех пор такой большой компанией они не собирались ни разу и уже, наверное, не соберутся вообще: Перри ушла, Зейн с Лиамом в ссоре, Эль настолько нырнула в учёбу, что они даже вдвоём гуляют так редко, что, кажется, последний раз был век назад. У них были странные отношения, если уж говорить начистоту. Элеонор готовилась стать переводчиком и учила французский денно и нощно, наваливая на себя кучу практической волонтёрской работы. У Томмо вдобавок к парам ещё были футбол и зубрёжка. Они виделись так редко и так коротко, что вся их любовь протекала в твиттере, смс-ках и случайных встречах в университете – один бежит по лестнице вниз, опаздывая к началу, вторая точно так же спешит наверх. Улыбки, быстрое объятие, смазанный поцелуй – и вперёд, вперёд, на занятия. Самое смешное, что и эпистолярным романом их краткие переписки назвать было сложно. Чёртов Стайлс. Грёбанный Гарри Стайлс, который невольно заставил Луи думать обо всём этом. Грёбанный Гарри Стайлс, с которым за последние дни Луи провёл времени больше, чем со своей девушкой за две недели! От этой мысли Луи стало совсем плохо. Он отгонял её от себя, намеренно игнорировал долгое время, но правда оставалась правдой – он и Элеонор уделяли гораздо больше внимания учебникам, чем друг другу. Томмо замотал головой, пытаясь вытряхнуть из неё зелёный взгляд и мягкость кожи под своими пальцами. Чушь, чушь, чушь, всё чушь. Он, чёрт возьми, натурал, и любит Элеонор, и позвонит ей прямо сейчас… Телефон в кармане, словно отвечая его мыслям, завибрировал. Луи выхватил его в надежде, что это Эль, но звонил Найл. - Луи, если ты сейчас не слишком занят, то тебе лучше приехать сюда, приятель. – Голос ирландца звучал растерянно и непривычно серьёзно, - Лимо вдребезги пьян, он истерит, и… ч-чёрт, Ли, вставай, ты в порядке? Вот так… Он… короче говоря, нужна твоя помощь. Томмо чертыхнулся и прибавил шагу. Пьяный Лиам – явление сродни комете Галлея. Случается раз в век, и фиг ты до него доживёшь. Найл – как и Луи – наблюдает это впервые, и совершенно неудивительно, что он так нервничает. Любой бы нервничал, если его друг, который не пьёт даже по праздникам, у которого самая светлая голова и самые разумные суждения, вдруг завалился бы домой пьяным в стельку. В общежитии было громко, по холлу сновали люди, на лестнице витали сотни самых разнообразных запахов. Где-то гремела музыка, кто-то кричал, звенела посуда, шумел душ – какофония студенческой общины была ужасной. Томмо, почти не запыхавшись, взлетел на восьмой этаж. Лестница на девятый была перегорожена диваном, который два тощих парня вяло пинали ногами в попытке затащить наверх. Третий – в необъятных жёлтых шортах – стоял рядом и жизнерадостно давал советы. Пришлось свернуть и пройти по этажу, чтобы добраться до другой лестницы, и когда Луи поравнялся с блоком, где раньше жил Лиам вместе с Зейном, дверь распахнулась как от удара ногой, больно заехав Томмо по плечу. И в следующую секунду в это же плечо врезался парень. Луи едва не задохнулся от запаха перегара и дешёвых сигарет, отшатнулся в сторону. Незнакомец же не удостоил его даже взглядом, отирая потное круглое лицо ладонью и что-то радостно говоря на арабском Зейну, подпирающему дверной косяк. Переливы незнакомого языка, тупая вспышка боли в плече – только бы не травма – короткий гиений смех, и наконец, тишина. Незнакомец, подметая пол спущенными донельзя спортивными штанами, тяжело прошествовал прочь. Луи поймал закрывающуюся дверь и резко дёрнул её на себя. Зейн, державшийся за ручку с обратной стороны, завалился прямо на него. - Потрясающе, - прокомментировал Томлинсон, одной рукой запирая дверь, а второй поддерживая Малика, у которого отчаянно заплетались ноги. - Просто невероятно! Комната Лиама с его старым диваном утопала в сизом дыму. Телевизор орал что-то отвратительно визгливое, пол был усеян окурками, апельсиновыми корками и пакетами из-под чипсов. На кресле, в которое Луи сгрузил друга, был прожжён подлокотник. Он открыл окно и ещё раз огляделся. Отсюда исчезло всё, что когда-то принадлежало Лиаму. Все его плакаты и книги, все бейсболки, которые он любовно развешивал на стене. Дверь в комнату Зейна, все граффити и даже полустёртое «Зейн Малик, ты мудак!», написанное каллиграфическим почерком Пейна, которое пакистанец хотел покрыть лаком и сохранить на веки вечные – всё было закрашено нервными, злобными движениями так, что яркая зелёная краска попала даже на обои и линолеум. Было ощущение, что Зейн намеренно уничтожил здесь всё, что напоминало ему о Лиаме. Малик молча смотрел на него бессмысленными глазами агнца, обречённого на заклание. Ни страха, ни грусти – только сосущая пустота зрачков, почти закрывших всю радужку. - Вместо того чтобы поговорить, эти два идиота нахуяриваются порознь, замечательно! Черты лица Зейна заострились, как будто выпиленные из цельной глыбы льда. - Уйди, Луи, я не хочу никого видеть. - Да-а? – издевательским тоном протянул Томмо, - а что это за пончик только что выкатился из твоей двери? - Это мой друг, понятно? Луи пропустил это мимо ушей. - Чёрт, Зейн, да что с тобой не так? Лиам напился и отказывается это комментировать, ты сидишь здесь и куришь с каким-то… с каким-то! И ведёшь себя так, будто ничего не происходит! - Уходи, Томмо, это не твоего ума дело. Просто не лезь. – Малик прикрыл глаза, оставаясь всё таким же невозмутимым. - Чувак, почему бы вам просто… ну не знаю, не поговорить? Зейн скривил губы в презрительной усмешке. - Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Ничего… И тут раздался грохот. Зейн и Луи встретились взглядами, одновременно поворачивая головы. Грохот повторился, перерос в оглушительную дробь, и к ней добавился рёв: - Открывай!! Взгляд Зейна – уже почти совсем ясный – пронзил Томмо насквозь. - Если ты ему, блять, откроешь, я… Луи даже не пришлось двигаться с места. Пейн вспомнил, что он тут всё-таки официально живёт и у него есть ключ. Он остановился посреди комнаты, недоумённо и нетрезво оглядывая разгром вокруг. За его плечом маячила взъерошенная блондинистая макушка. Малик совершенно превратился в ледяную скульптуру. Угловатая его фигура вросла, слилась с креслом, пальцы пустили корни, впившись в подлокотники и побелев костяшками. Напряжённую тишину, в которой было слышно только, как скрипят шестерёнки в мозгу у растерявшегося Пейна, нарушил ирландец, которому, видимо, до чёртиков надоела вся эта петрушка. - Луи, у меня осталось хорошее пиво. Пойдём выпьем, пускай сами разбираются. Томмо устроился на подоконнике удобнее, подтянул колени к груди и обнял их руками. - Они здесь без нас друг друга поубивают. - Я и пальцем не коснусь этого мудака. – Ровным голосом сообщил Зейн, вперившись неживым взглядом в стену в дурацких жёлтых цветочках. – Слишком много чести. Пейн подавился прокуренным воздухом, как будто его огрели по рёбрам бейсбольной битой. - Я не бью тех, кого презираю. Жёлтые лютики, казалось, покрылись сантиметровым слоем инея. - Я не бью тех, кто настолько жалок. - Не хочу марать руки о такое дерьмо, - вторил ему Лиам. Это было словно состязание поэтов. - Будь я проклят, если ещё раз посмотрю в его сторону. - Хей-ей, полегче! – не выдержал Хоран. - Мы уже поняли, что вы идиоты, так какого же рожна… Ледяная корочка Малика разлетелась с оглушительным звоном, хотя внешне он остался таким же обманчиво спокойным. - Этот кретин, - он медленно поднялся, поворачиваясь спиной ко всем. - Этот мудак, - он остановился у замазанной ядовито-зелёным двери и взялся за ручку. Лиам вытянулся в струну и почти не шатался, ловя каждое его слово. – Этот трус… Голос Зейна сломался, и это словно пронзило Лиама насквозь. Он метнулся было к парню, но тот шагнул в комнату, захлопнув дверь перед самым его носом, и глухо предупредил: - Я расскажу Даниэль, если ты будешь ломиться. - Я уже ей рассказал, - прохрипел Лиам. - Я расстался с ней, слышишь, Зейн? Я… За дверью было тихо. Лиам, ободрённый этим, нажал на ручку… - Пошёл вон. Просто пошёл вон. Это был не голос Зейна. Из него словно вынули всю жизнь, оставив лишь жалкое подобие – звук и слова. Даже Луи невольно почувствовал холод в животе, Пейн же вздрогнул и со стоном сполз по двери на линолеум. И Томмо с Найлом, встретившись взглядами, наверное, одновременно поняли, что они здесь лишние. _________ * Луидор — французская золотая монета 17-18 веков. Талер — крупная серебряная монета примерно тех же временных рамок.