Продавец снов

Начавшийся февраль не радовал совсем. Слякоть и грязь, дожди и мокрый снег чередовались между собой, словно у природы на фоне зимнего авитаминоза с фантазией всё было совсем плохо. Постоянный холод и сырость, несильный, но неприятный кашель, поселившийся в лёгких, вечно заложенный нос, каждое утро яростная схватка с самим собой – поваляться бы ещё, отдохнуть, подлечиться хоть немного… всё это напоминало жизнь героев Джека Лондона, осваивающих Клондайк. Едва звонил будильник, Луи неимоверным усилием воли выпинывал себя из кровати и, толком ещё не проснувшись, одевался и отправлялся на пробежку. Потом быстрый завтрак, ранняя тренировка перед парами, потом учёба – и снова на поле. Он даже не нырнул, а просто утопился в буднях. Расписал свои дни так, что времени на глупые мысли не оставалось совсем. Едва появлялась неучтённая свободная минута, не дай бог – лишний час, Томмо хватал наушники и шёл бегать. Или делал домашние работы. Или отжимался прямо рядом с кроватью, или шёл к Найлу, и они вместе с Лиамом и Ником что-то смотрели, или играли, или просто болтали ни о чём. Лиам уходил в себя. Отчаянно жалко было видеть, как жизнерадостный, весёлый парень отдаляется от друзей, всё больше времени проводит на работе или на своей раскладушке (настоящей раскладушке!) в блоке Ника и Найла, уткнувшись в книги. Он и раньше читал много, намного больше, чем любой из парней, но сейчас, видимо, поставил себе целью прочитать всю университетскую библиотеку. Судя по набору книг в стопках у окна – такому, словно Пейн хватал с полок всё, что попалось под руку – так оно и было. Найл и Луи понимали его. Они с Зейном выросли вместе, ходили в одну школу и вместе поступали в один университет. Пейн по результатам экзаменов прошёл по конкурсу в первый же год, а пакистанцу не хватало баллов, и тогда Лиам забрал документы, отказавшись поступать без своего лучшего друга, дожидаясь вместе с ним следующего приёма. Они были неразлучны. Так, как неразлучны братья, у которых на свете больше никого не осталось. Луи иногда задавался вопросом, что эти идиоты нашли друг в друге, как они вообще уживаются, как могут общаться? Этот Лиам, правильный до мозга костей, честный и любящий чистоту больше, чем свои комиксы, зануда и умник, и Зейн, имя которого, наверное, изначально задумывалось как антоним к словам «порядок» и «адекватность»? Когда на Малика накатывало вдохновение, он становился нервным и дёрганым, запирался у себя в комнате и рисовал днями напролёт, а Лиам, ругая его на чём свет стоит, таскал ему еду, заваривал чай и отмазывал в университете. Зейн знал наперечёт все бейсболки Лиама и регулярно добавлял в его коллекцию новые, собственного дизайна. Они ссорились по сто раз на дню, делали вид, что терпеть друг друга не могут, но очертя голову кидались защищать, если кто-то смел сказать об одном из них плохо. И после всего этого было странно, очень странно видеть их порознь. Луи боролся со своими проблемами спортом, Пейн заваливал их кучей новой информации. Зейн же… трахался. Никакое слово сюда больше не подходило. Он обрывал все попытки друзей залезть к нему в душу, почти не общался с ними и пропадал пропадом в клубах и барах. Возвращался поздней ночью с очередной подружкой, и то, как он хорош в постели, слушал весь их этаж. Он не стеснялся ничего, словно выставляя всё это напоказ, словно пытаясь кому-то что-то доказать. На него жаловались, его пытались вразумить не только друзья, но и все соседи, но он лишь жал плечами и занавешивал глаза отросшей чёлкой. Апогеем этой грустной ситуации стал момент, когда Томмо, спускаясь от Найла, увидел его, едва держащегося на ногах и зажимающего у стены – прямо на лестнице – тощего мальчишку. Они целовались так страстно, что даже не заметили проскользнувшего мимо, до ушей покрасневшего Луи. Они издеваются, - думал Томлинсон, стараясь стереть из памяти эту картинку, - они просто издеваются. Сначала Стайлс, теперь… этот. Луи прекрасно понимал, что всё время бегать от своих мыслей ему не удастся. Стайлс обосновался в его голове настолько прочно, что даже тяжелыми, изнуряющими тренировками вытравить он его не мог. Распластавшись без сил вечером, уже засыпая, Томлинсон видел улыбающееся лицо кудрявого мальчишки. Амулет и таблетку он спрятал в стол, с глаз долой. Просто выбросить, распрощаться со сказкой раз и навсегда он не мог, но и отдаться ей не мог тоже. Не то чтобы он боялся, или совсем уж не хотел быть причастным к этой магии. Дело было совсем не в этом. Дело было в Гарри. Томмо очень надеялся, что мальчишка забудет его. Не мог забыть сам, постоянно прокручивая у себя в голове их последний диалог, вспоминая испуганные зелёные глаза и разочарованный взгляд, но искренне верил, что тот обидится, преодолеет боль в разбитом сердце и влюбится ещё в кого-нибудь. У него самого есть девушка. И он совершенно точно не гей! А говорить об этом Гарри ему почему-то совсем не хотелось. К лёгкому кашлю и заложенному носу добавилась ещё и температура. Придя домой с очередной тренировки, Луи понял, что сил идти на обычную вечернюю пробежку у него нет совсем – голова раскалывалась просто адски. Он едва заставил себя выпить чашку горячего чая с лимоном и обезболивающее, принял душ и как был - в одном влажном полотенце – так и завалился на кровать, не находя в себе даже капельки энергии на то, чтобы расстелить постель. Ему снились липкие, чёрные, короткие и болезненные сны. Он куда-то бежал, куда-то проваливался, что-то хватало его за ноги и бока липкими ладонями… А наутро он проснулся вполне здоровым, бодрым и полным сил… головой на своей подушке и укрытый одеялом. Аккуратно сложенное полотенце висело на спинке кровати, а на тумбочке в изголовье лежал дракон. Его дракон, тот самый, которого он засунул в третий ящик стола, под тонну старых тетрадей, каленадриков и прочей дребедени. Зелёный глаз весело блестел на солнце, а сквозь отверстие в гребне был продет тонкий плетёный кожаный шнурок. Луи готов был поклясться кому угодно и на чём угодно, что ключ от квартиры есть только у него самого. Даже мама, приходя к нему, звонила в дверь, и это означало, что есть только один человек, который мог это сделать. Весь день Луи краснел и бледнел, кусал губы и костяшки пальцев, а из головы не шла только одна сцена. Как этот неведомый, чёрт его подери, ночной гость переворачивает его, Луи, с живота на спину, перетаскивает на середину постели и стягивает с него мокрое полотенце. Это было отвратительно, стыдно, неловко, дерзко, совершенно неправильно, но так возбуждающе, что Томлинсон не раз думал о том, чтобы засунуть голову в морозилку – остудить пылающее лицо. Он никогда не думал, что сможет возбудиться от таких мыслей, что тем, кто будет на него так действовать, будет этот несносный кудрявый мальчишка. Но это ничего не меняло – факт оставался фактом. Он нервничал, боялся смотреть на семейном обеде в глаза матери и сёстрам, вернулся домой измотанный и растерянный и сразу же позвонил Эль. Он набросился на неё, едва ей стоило улыбнуться ему с порога. Не дал сказать и слова, целуя и прижимая к себе отчаянно, словно в последний раз. Девушка сначала испуганно отбивалась и что-то мычала ему в губы, но потом сдалась. Луи понял, как жестоко он ошибся, когда наконец вошёл в горячее тело. Элеонор выгибалась на постели, вцепляясь пальцами ему в бёдра, а он, замерев, смотрел на неё сверху вниз и видел существо из своего сна, не-Эль и не-Гарри, с зелёными глазами, кудрями и чешуёй на скулах. Это не было забвением. Это только сделало всё ещё хуже. А во вторник была игра, которую они ждали целых два месяца. Томмо смутно помнил её, в памяти отложилось лишь то, что его оттесняли от мяча едва ли не все, кто был на поле – и свои, и чужие, что он, вроде бы, забил гол и даже пытался вмазать ещё один, правда, почему-то уже по своим воротам. В итоге они сыграли вничью, и Луи вывернулся наизнанку, чтобы не уплывать в себя каждые три секунды и хоть как-то помогать команде. В голове его бил крыльями и стрелял огнём огромный зелёный дракон, и он как заворожённый не мог оторвать от него глаз. Ввалившись вечером домой, Томмо прямо в ботинках и пальто прошёл в спальню и вынул из стола ящик. Бумаги, ручки и карандаши разлетелись по полу, но ему нужна была только жёлтая таблетка. Как последняя надежда, как угасающий во тьме маяк. Он надеялся на её помощь сильнее, чем хотел казаться нормальным. Он никогда не думал, что для того, чтобы быть нормальным, ему понадобится помощь этих таблеток. *** В этом странном месте лес был всем. Небом – сплетение крон где-то высоко над головой, так высоко, что не видно ветвей. Землёй – корни и хвоя под ногами. Зелёное сияние, искрясь, пронизывало коричневый сумрак тонкими нитями, и исполинские деревья в причудливом свете казались колоннами, поддерживающими свет. Ни травинки, ни камня, ни тропы, ни даже следа, словно здесь никогда не было ничего по-настоящему живого. Даже птицы не пели. Томмо на миг почудилось, что он в воде, на самом дне мёртвого моря, где царит вечный покой. Покой струился в воздухе, пропитанном ароматами смолы и коры, медленно падал сверху, тёк под корой – медлительный, густой, идеальный. Когда прошло оцепенение и Луи наконец-то удалось закрыть рот и сдвинуть с места словно вросшие в землю ноги, на него вновь навалились невесёлые мысли. Лес уплывал, размытый рябью быстрых и гневных слов в его голове. Он ведь лжёт себе каждый день. Повторяет одно и то же, глядя в глаза маме, Эль, Лиаму, Найлу, сотне сокурсников, своему отражению в зеркале в ванной: я обычный, я нормальный, я не верю в весь этот бред. Живёт в собственном мире, сотканном из лжи, закрывает глаза, заставляя себя не замечать очевидного. А потом вдруг, не выдержав, хватается за то, чего так избегал, как за спасательный круг. Томмо брёл вперёд без пути и дороги. Под ногами пружинила хвоя, зелёное сияние ласкало взгляд… спустя некоторое время он вдруг заметил, что тревожных вспышек в голове становится всё меньше. Спокойная, непоколебимая тишина вокруг словно вытягивала из него беспокойство, впитывала, оставляя прозрачную ясность. Луи замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, наблюдая за тем, как тает на коричневой коре зелёный луч. Я верю ему, - сказал он сам себе, поражённо выдыхая. – Я верю ему, я хочу верить в его сны. Глаза Гарри улыбались ему в в каждой изумрудной искре света. Луи хотел было замотать головой, отгоняя наваждение, но вдруг передумал. Выпрямился, расправил плечи. Будь что будет. Пусть будут сны, пусть будет кудрявый мальчишка - он устал, чертовски устал отказываться от всего этого. И эта простая фраза, элементарные слова, которые он неделями заталкивал на дно души, вдруг пронзили его изнутри, как ледяные иглы. Вырвались, на миг затмив весь мир белым – и растворились в крови уверенностью. Томмо заморгал, заоглядывался так, словно попал из тёмного чулана на залитое солнцем крыльцо… Исполинский лес ожил. В единое мгновение птичий гомон, шелест веток и цветов, постукивание, шорохи и треск рухнули откуда-то сверху, ударились в барабанные перепонки, радостно заполнили всё вокруг. По коре вверх и вниз сновали белки и поползни, вьюнки, извиваясь, как змейки, взбирались по корням, распуская бледные цветы. Хвоя под ногами шевелилась – это прорастали семена трав, кучерявились листья папоротника, мерцала нежными колокольчиками кислица. Полумрак исчез, и золотисто-зелёный, солнечный свет лился сверху, словно ласковый дождь. Луи отскочил – внезапно выросший куст крапивы ожёг его голень – и едва не упал: сзади него откуда ни возьмись прорезался овраг, и прозрачный ручей, обнимая камни, мчался куда-то вдаль. Мост соткался над водой прямо у него на глазах: две доски и перила, тропинка, словно вылившись из него, как пролитое молоко, петляя, побежала между деревьев. И по этой тропе, отводя от коленей резные листья и тяжёлые кисти цветов, шли Лиам и Зейн. Луи открыл было рот, чтобы окликнуть их, но что-то остановило его, словно пристальный взгляд, уставившийся в затылок. Парни держались за руки. Смуглые пальцы Зейна переплелись с пальцами Пейно, пакистанец прижимался плечом к плечу Лиама, сжимая ладонь, а тот шептал ему что-то, уткнувшись носом в висок... над ними взлетали стайки потревоженных бабочек, позади смыкались листья папоротника, а они шли вперёд, болтали и были так увлечены друг другом, что не замечали ничего вокруг. У Томмо внутри поворачивал вспять Гольфстрим и извергался Йеллоустоун. Лёгкие словно сжались, и он не мог выдохнуть, не мог вдохнуть – не мог ничего. Только смотреть, как двое его лучших друзей замедляют шаги, и один из них – тот, что повыше – берёт в ладони лицо второго и целует, нежно и трепетно прикасаясь к губам. Ему даже в голову не пришло орать, швыряться чем под руку попало и требовать личного психолога и отбеливатель для глаз, как он обязательно сделал бы наяву, при всех ребятах. Лес впервые за несколько недель успокоил его по-настоящему, сдвинул в нём что-то с замшелых рельс, неуловимое, но очень важное… поэтому Луи просто проводил парочку глазами. И улыбнулся.