Продавец снов

Когда Зейн открыл дверь после десяти деликатных постукиваний и одного пинка пяткой, Луи готов был увидеть закопчённые стены, расплавленный линолеум и догорающую в ритуальных кострах мебель, которой когда-либо касалась рука Лиама. Он был готов увидеть Малика, окутанного облаками дыма и запахом перегара, не спавшего и не просыхающего трое суток, так и не сумевшего доползти до ванной. Он даже был готов защищаться от нападок того толстого неприятного гостя, который в прошлый раз больно саданул дверью ему по плечу… На Зейне была просторная рубашка, заляпанная краской, а волосы собраны в высокий пучок — гений-художник в процессе создания шедевра. — Если ты от Лиама — я не буду с тобой разговаривать, — сказал он, пропуская Томмо в квартиру. Луи не верил своим глазам: чистота и порядок, комната словно вылизана, нигде ни пылинки, и даже прожжённое, видавшее виды кресло замаскировано пледом. — Он присылает ко мне глашатаев каждый вечер, я заебался их выпроваживать. — Так почему бы вам уже не поговорить? Ведёте себя, как маленькие дети… Зейн поднял брови — почти грустно, устало, словно ему смертельно надоело всё на свете. Луи в ответ показал ему пакет, где на дне красноречиво звякнуло стекло. Малик переводил взгляд с пакета на Луи, с Луи на пакет, потом нерешительно оглянулся через плечо — и сдался: — Хорошо, но только недолго! У меня работы до чёрта. Он пошёл к телевизору, а Томмо всё никак не мог отвести взгляда от двери в его комнату, где вместо привычных надписей, которые оставляли все, кто когда-либо заглядывал в этот блок, теперь красовалась ужасно реалистичная кирпичная кладка. — Что это? — сощурился Зейн. Он уже вынул из пакета ром и теперь разглядывал вторую бутылку, поменьше, без этикеток и подписей, в которой плескалось мерцающее жёлтое содержимое. Луи мысленно перекрестился, помолился древним индейским богам, инопланетянам и доктору Хаусу и как можно беззаботней ответил: — А, это сироп. — И тут же, чтобы не заострять внимание на нём, быстро перевёл тему: — Стаканы на месте? Малик медленно кивнул, всё ещё рассматривая бутылку, и Томмо очень, очень сильно верил в то, что у него всё получится так, как надо. Уже через сорок минут он понял, что план трещит по швам. План, который они разработали с Гарри, когда тот, увидев, как задумчив его друг, вынул из него всю душу, расспрашивая о причине грусти. План, который Гарри, в общем-то, целиком придумал сам, едва Луи рассказал ему всё, что знал о парнях. Стайлс слушал его так внимательно, так понимающе улыбался и искренне хотел помочь, что Томмо просто не мог сказать ему «нет». А теперь всё шло насмарку: Зейн, едва понюхав сироп, отставил его в сторону и заявил, что у него появилась внезапная аллергия на лимон. Даже продемонстрировал красную и шелушащуюся кожу на внутренней стороне сгиба локтя. Луи улыбался ему, болтал обо всём на свете и снова улыбался, так, словно ничего не происходит, но на душе у него была огромная чёрная туча, швыряющаяся молниями. План Гарри был гениален в своей простоте, и он обязательно бы сработал. Но кто же знал, что у Зейна окажется аллергия на бальзам счастья?.. Теперь оставалось только надеяться, что у Лиама не возникнет проблем с эликсиром храбрости… А Малик с каждым новым стаканом, кажется, расслаблялся. Если сначала он сидел, поджав под себя одну ногу, как будто старался занимать как можно меньше места на диване и не касаться Луи, больше молчал и только кивал или качал головой, слушая последние новости, то теперь он будто оттаял. Развалился в привычной и любимой позе, закинул ноги на колченогий журнальный столик и уже почти совсем не смотрел в экран телевизора, на котором для фона они запустили какое-то шоу. Рома оставалось всё меньше и меньше, к сиропу так никто и не притронулся… Луи глотал обжигающую жидкость и украдкой поглядывал на часы, мигающие на столе. До часа «хэ» оставалось всего ничего… — Как у тебя с Эль? — вырвал его из невесёлых раздумий хрипловатый голос друга. Зейн расставил колени, расслабленно уронил руки себе на бёдра. Свитер — который впервые на памяти Луи был тому в пору, а не на два размера больше, с плеча того-кого-нельзя-называть — сбился складками на его животе. — Всё в порядке, — медленно ответил Томмо. — Как обычно. Собираюсь позвать её завтра в кино. «А что?» — хотел добавить он, но Зейн опередил его. Он поболтал в стакане прозрачный ром, словно собираясь с мыслями, а потом поднял на Луи абсолютно трезвый, смеющийся взгляд. — Надеюсь, ты успеешь. Её подружки сказали, что она улетает во Францию завтра вечером. — Оу. — Ага. Значит, она даже не собирается ему ничего говорить. На миг Луи затопило раздражение: об её отъезде знает даже Зейн, который не знаком с ней лично, а её парень не имеет об этом ни малейшего понятия. Но тут раздался тяжкий удар в дверь, словно что-то с разгона врезалось в неё, и оба парня на диване дёрнулись от неожиданности. Луи пролил на себя ром, а Малик уставился на дверь так, словно за ней была атомная бомба. Послышалась возня, приглушённая ругань, потом звон и сдавленное хихиканье, и, наконец, в замке заскрежетал ключ. Зейн поднялся со своего места, отставив стакан. Тонкий и изящный, как стилет, с хищно раздувающимися ноздрями — он напоминал ягуара, готового к прыжку. — Твоя работа? — бросил он Луи, не отводя взгляда от поворачивающейся ручки и отступая к своей комнате. Томмо тоже попытался встать, но алкоголь неожиданной тяжестью жахнул в ноги, и он не смог даже немного приподняться над диваном. Дверь наконец распахнулась, и через порог в комнату ввалился Лиам. Он схватился за косяк, удерживая себя в вертикальном положении, и, наткнувшись взглядом на Зейна, расплылся в гигантской солнечной улыбке. — Зе-е-ейни! Глядя на это счастливое, безмятежно довольное лицо, Томлинсон окончательно осознал, что планы планами, а на деле всё получается через хитро закрученное место… — Зейн! — Ты пьян, — скривился тот, отступая ещё на шаг к скоей комнате, — ты пьян, Пейн! — Я совсем не пьян, — озадачился Лиам, покачиваясь, как мачта в шторм. — Это… эт-то… другое. Зейн сморщил нос и повернулся к Луи. — Томмо, блять, ты просто… Луи смотрел на то, как рушатся его последние надежды, даже не пытаясь встать со своего дивана. Может быть, от того, что он много выпил, может быть, потому, что сердце, волнуясь, колотилось как ненормальное… может быть, из-за того, что ему приходилось выворачивать голову под жутким углом, чтобы увидеть всех троих парней, Томмо видел их словно немного по-другому. С другой стороны. Так, как, наверное, смотрел бы на них на всех Гарри, если бы увидел в первый раз. Он увидел Найла — смущённого и нервного, испуганного тем, что он, кажется, виноват в том, что средство подействовало совсем не так, как должно было, готового в любое мгновение броситься — ловить, держать, помогать, чтобы хоть как-то загладить свою вину. Увидел Лиама — несчастного до такой степени, что улыбка, приклеенная эликсиром к его лицу, выглядела как гримаса усопшего, увидел дождь над его головой и безграничное раскаяние, которое плескалось в его глазах и в каждой клеточке тела. Увидел Зейна, в котором яростно боролись между собой желание обнять этого большого дурака и одновременно вмазать ему по челюсти, а потом спрятаться в своей комнате и не выходить из неё как можно дольше, грызя себя за неправильный выбор. Наверное, Гарри, увидев бы их такими, словно без их защитных оболочек, настоящими, сделал бы что-нибудь умное. Сказал бы что-то проникновенное, такое, чтобы после его слов все плакали. А Томмо почувствовал, что ему всё это смертельно надоело. Так надоело, что даже не хочется шуметь и взывать к рассудку и здравому смыслу, к совести, пониманию и прочим вечным ценностям. Просто нет сил стучаться в стену, которая не хочет слышать. Если Зейну хочется играть в обиженную леди, а Лиаму — в несчастного отверженного принца, то пусть играют. Чем он может тут им помочь? Он отвернулся и сгрёб со стола бутылку с лимонным сиропом. Поднялся, шатаясь и пробуя свои ноги. Друзья, замершие по разным углам маленькой комнатки-гостиной, смотрели на него, будто ожидая чего-то. Но он не взорвался матерными истинами, не кинулся ни на кого с кулаками, доказывая свою правоту, как маленький бойцовский петух. Луи повернулся спиной к ним всем и заковылял к выходу. — Пойдём, Найлер, нам тут делать больше нечего. Хоран долгое мгновение смотрел ему вслед, а потом безмолвно шагнул за ним. Томмо всей спиной слышал за собой какое-то движение, слышал, как оглядывается Найл, раз, другой, третий, но продолжал медленно передвигать свои ноги по линолеуму. Сзади что-то скрипнуло, стукнуло, удивлённо выдохнул ирландец… На пороге Луи всё-таки обернулся. Лиам грудью и бёдрами прижимал Зейна к стене и целовал так, будто хотел догнать и вернуть всё то время, что они мотали друг другу нервы. Руки пакистанца судорожно сжимали его плечи, мяли футболку на спине, гладили шею, зарывались в волосы… Томмо переглянулся с Найлом и, вздохнув, аккуратно прикрыл за собой дверь. *** Только оказавшись на улице, на свежем морозном воздухе, Луи понял, что пьян. И хоть он даже не притронулся к сиропу счастья, в голове его было легко и пусто, а на душе так радостно, как не было уже давно. У них получилось, и, может быть, эти двое упрямцев всё-таки найдут общий язык… во всех смыслах этого слова. Неяркое зимнее солнце уже село, малиновая полоса заката дотлевала за домами, а в воздухе, несмотря на мороз и хрусткую корочку льда под подошвами, очень тонко пахло весной. Томмо дышал полной грудью, впитывая в себя вечерние огни, мелькание машин и спокойствие наступающей ночи… и ноги, которые едва соглашались ходить там, в общежитии, спустя час бездумных блужданий по городу сами принесли его к знакомым до последней щербинки ступенькам. — Ты их перепутал. Гарри поднял голову от страниц книги, которую читал, и на его лице расцвела широченная улыбка. — Привет. — Ты перепутал грёбанные зелья, Гарри, тебе не стыдно? – Луи, игнорируя его радостный взгляд, со стоном упал на стул. От недостаточно большого количества выпитого алкоголя и долгой прогулки у него всё-таки разболелась голова. — Ты налил во вторую бутылку счастье вместо храбрости. Если бы не моя гениальность и врождённое умение решать даже самые огромные проблемы, твой план вылетел бы в трубу. — Ничего я не путал, — озадачился мальчишка, хмуря брови. — Оно не так подействовало? Что случилось? — О-о-о, оно совсе-ем не так подействовало, — простонал в ответ Луи. Всё-таки стул был дурацкий — без подголовника, а ему безумно, просто очень сильно хотелось откинуть голову назад и закрыть глаза. — Пейно не мог связать двух слов и лыбился как самый последний дурак. — А что потом? Потом всё-таки получилось? Ты сказал, что… Томмо сполз со стула на пол и, блаженно прикрыв глаза, привалился к стене. Всё тело приятно гудело, как после длинной и плодотворной тренировки, и он чувствовал, как по телу расползается мягкое, ласкающее тепло. Гарри смотрел на него сверху вниз, перегнувшись через стол, и между его бровями залегла очень знакомая сосредоточенная складочка. Луи нестерпимо захотелось погладить её пальцем, расправить, чтобы красивое лицо не выглядело таким хмурым и почти испуганным. — А потом всё получилось. Мне пришлось сделать колоссальное усилие, провести просто титаническую работу над собой, и всё получилось. Под закрытыми веками Луи видел, как что-то на миг затмило свет неяркой настольной лампы, а потом тихий голос Гарри раздался прямо перед ним: — И что же ты сделал? Зелёные глаза улыбались ему каждой искрой, каждым всполохом изумрудного внутри радужки, и не улыбнуться в ответ было просто невозможно. — Я сделал самое невероятное, что только можно сделать в этой жизни, представляешь? — он отдавал себе отчёт, что его хрипловатый голос больше напоминает мурлыканье, чем голос мужественного героя-победителя, но полумрак знакомого магазинчика, тепло, струящееся вдоль позвоночника и скапливающееся на кончиках пальцев, и эти невозможные глаза напротив просто не оставляли ему выбора. — Это самый настоящий подвиг. — Ты хвастаешься и дразнишь, — Гарри толкнул его колено ладонью, а Луи только хмыкнул и выпрямил ногу, легко пиная мальчишку в бедро. — Потому что я лучший в своём деле, милый, — он специально опустил ресницы и сквозь них заворожённо смотрел, как мальчишка вскинул голову, впиваясь в него взглядом. Луи понимал, что делает. Но совершенно не хотел останавливаться. — Я просто промолчал. — В каком смысле? — Ну, понял, что если… скажу хоть что-то, они снова сцепятся, и ничего не выйдет. Я не знаю, это было что-то, ну, вроде интуиции, что ли. И я встал, пошёл к двери… — Они целовались? Луи поднял на него глаза. На лице Гарри играла такая мягкая, почти детская улыбка, которая бывает только у взрослых, когда они вспоминают что-то оттуда, из самых ярких и любимых своих времён. Мечтательная. Любящая. Томмо поднял руку и, чуть потянувшись вперёд, мягко ткнул пальцем в ямочку на щеке мальчишки. — Конечно. Как в грёбанной романтической комедии. Гарри рассмеялся едва слышно: — Иногда молчание может сделать гораздо больше, чем самые правильные слова. — Каков философ, — ехидно проговорил Луи, не убирая ладонь. Стайлс тянулся к прикосновению, чуть наклонял голову, изо всех сил стараясь быть незаметным и в то же время продлить контакт ещё хотя бы чуть-чуть. — Как это было? — тихо спросил он, едва двигая губами, наверное, чтобы не спугнуть руку на своей щеке. Что-то сжималось в животе у Луи от вида этих прикрытых глаз, от ресниц, мягкими веерами опустившихся на щёки, от доверчивости, наивного желания, которым была пропитана каждая улыбка, каждый вздох, который мальчишка скрывал так старательно, как будто совсем перестал надеяться… Конечно же, у него был выбор. Но его настроение парило высоко-высоко на крыльях ласточки, а этот парень рядом был тем, к чему его тянуло уже очень давно… и поэтому он не сомневался. Томмо неслышно откачнулся от стены, наклоняясь ближе. Его палец, лаская, остановился под гладким подбородком, а потом сменился сразу тремя, когда он приподнял лицо Гарри. — Иногда, — вторая ладонь скользнула на шею кудрявого и легко надавила, а мальчишка, поддаваясь безмолвной просьбе, сдвинулся вперёд, — молчание может сделать намного больше, чем самые правдивые слова. Гарри сам перекинул ногу через его бёдра, ни на секунду не отпуская взглядом его глаза. Луи читал в его зрачках панику и безграничное счастье, неверие, отчаяние и нужду, и дрожал вместе с ним, словно Стайлс невольно делился с ним всеми своими чувствами. — Правильные, — прошептал мальчишка, осторожно укладывая свои руки на его плечи и легко сжимая пальцы. — Что? — Ты не так процитировал. В моей фразе… Его рот был мягким и податливым, горячим и нежным, и ласкать его, медленно тереться, прихватывать то нижнюю, то верхнюю губу было просто невероятно приятно. Гарри ловил его дыхание, наклонял голову, подставляясь под быстрые и лёгкие поцелуи, а потом его ладонь зарылась в волосы на затылке Луи, и Луи, удивлённо выдохнув, коснулся его губ языком… Время таяло под его ладонями, утекало сквозь пальцы, подгоняемое лёгкими вздохами и влажными звуками поцелуя, неслось мимо, невесомое и незаметное, и Томмо, сжимая в объятиях кудрявого мальчишку, ни о чём не жалел.