Продавец снов

Луи проснулся от запаха кофе. Полежал, глядя, как солнечный свет играет на белой штукатурке, поразмышлял о том, что, наверное, хотел бы потолок чёрного цвета. Или очень-очень тёмно-синего. Тогда можно будет попросить Зейна нарисовать на нём созвездия, планеты или что-нибудь эдакое, космическое. И лишь потом до него дошло — кофе. Он поспешно откинул одеяло и вскочил. На кухне никого не было. Чашка на столе дымилась горячим паром, рядом на тарелке лежали сандвичи — корочка на тостах ещё похрустывала, а сыр шипел и пузырился. Остывая, пощёлкивал на плите чайник. Луи, ошеломлённый в первое мгновение, широко улыбнулся сам себе. Гарри. Кто же, если не он? Вчера вечером, после того, как воздух в их лёгких выжгло дотла, и самоконтроль Луи удерживала лишь призрачная нить сознания, затопленного жаром и лаской кудрявого мальчишки, Гарри спрятал лицо у него на плече и обнял так крепко, как только мог. Томмо обнял его в ответ, осторожно поглаживая самыми кончиками пальцев доверчиво склонённую шею. Наверное, нужно было что-то сказать, объяснить, но они молчали, растворённые в трепете прикосновений и чувствах, окутывающих их теплом. Руки и губы, разгорячённая кожа, мурашки и тихие вздохи говорили за них открыто и искренне, так, как никогда не могли бы сказать слова. Луи прижимался поцелуями к дрожащему от сбившегося дыхания горлу, открывая для себя ощущение сильного и гибкого мальчишеского тела, изогнувшегося в его руках, гладил широкие плечи и чувствовал большие ладони на своей груди, и с каждым жестом, с каждой лаской уверялся всё сильнее: Гарри его понимает. И если секс может быть единением тел, то ещё робкие, нерешительные и осторожные касания, светящиеся счастьем взгляды и объятия, полные нежного смущения, были для них единением душ. Луи казалось, что он – ива, и ветер-Гарри колышется вместе с ним, слитно и в унисон. Как единое целое. Никогда прежде он не чувствовал ничего подобного. Наверное, Гарри… перенёсся, трансгрессировал, или прилетел на орле — Луи так и не удалось добиться от него внятного ответа, как он перемещается в пространстве, мальчишка лишь улыбался и твердил: «Ты всё равно не поверишь!» — и сделал ему завтрак. Улыбка тронула сонное лицо Томмо, на душе посветлело совсем. Он не знал, что будет дальше, во что выльется их странная и уже не совсем дружеская дружба. Но верил — всё будет хорошо. То ли от хрустящих сандвичей, то ли от солнца, пробивавшегося через редкие облака за окном, то ли от вчерашних воспоминаний ему хотелось петь. Или бежать сломя голову — просто вперёд, потому, что ему весело, невероятно здорово жить. Он как раз думал о том, не выпить ли ещё одну таблетку из своего запаса (вроде бы там должна была оставаться одна синяя), нырнуть с головой в бирюзово-голубой простор, напоенный солью и горечью морского ветра, и так увлёкся вкусным завтраком, расслабленной негой и этими приятными мыслями, что от звонка телефона подскочил на месте. — Где тебя носит, скажи мне, пожалуйста, — тон Лиама мог бы замораживать кровь в венах, и таким взбешённым Луи его не слышал ещё ни разу. — Через десять минут вторая пара, на первой тебя уже не досчитались. Мы сдавали проект. Словно космический холод обрушился на Томмо со всех сторон, мигом стирая улыбку с лица. Да что с ним творится такое, раз он забыл, что сегодня учебный день?! — Мне пришлось сдавать одному. Что будешь делать ты — я не знаю. Не опоздай хотя бы на английский. — Чёрт, — выдохнул Луи, бросая надкушенный сандвич на тарелку. — Чёрт! Лиам повесил трубку, не дожидаясь ответа, а Томлинсон заметался по квартире, лихорадочно собираясь. Он пропустил тренировку утром. Он пропустил эту дурную экономику — его будущую специальность, о да, — и не закончил дурацкий проект. И у него нет никаких оправданий. Он летел по солнечному городу, оттаивающему от холодов, почти по-весеннему звенящему талой водой, снова переживая и нервничая, но память о вчерашнем вечере грела его душу, как большой рыжий кот. *** А потом на всех них обрушился март. Если подготовка к зимней сессии казалась кругами ада, то подготовка к летней, начавшаяся за три месяца до экзаменов, наверное, была самим пеклом. Луи удивлялся, как ещё успевает дышать. Время утренних пробежек сократилось сначала до тридцати минут, до двадцати, потом до пятнадцати, а потом Луи пришлось отменить эту ежедневную физкультуру и вставать за полтора часа до пар, чтобы сделать работу, написать эссе, решить задачи или дочитать параграф в учебнике. Он заучивал, переучивал, записывал, выписывал, сочинял, бился над сложными решениями постоянно. Профессора не щадили студентов, нагружая их под завязку, и Томмо, как и тогда, в декабре, добирался до дома и падал без сил. Где-то посередине этого кошмара им задали реферат по основному предмету — экономике — и Луи распсиховался впервые за многие и многие месяцы. Лиам и парни пытались успокоить его, поили в столовой чаем и совали булочки, но он, мотая головой, сначала бесился и кидался на всех с ядовитыми подколами, а потом словно выключился, упал на стул и уткнулся в телефон. Он бездумно листал сначала фотографии, потом список контактов, пока не наткнулся на знакомое имя. «хочу к тебе» — написал он, не особо надеясь на ответ, просто затем, что хотел бы сказать ему это. Но смс-ка пришла почти сразу же: «приходи: ) или хочешь, приду сам?» Томмо улыбнулся и бросил быстрый взгляд на часы, а потом поднялся, закидывая сумку на плечо. — Я домой, — легко соврал он. И парни не стали его удерживать. *** — Почему именно экономика? — спросил его вечером кудрявый, когда они, выбравшись из магазинчика, бродили по вечернему городу. Спускались фиолетово-жёлтые сумерки, по крышам домов, спеша, скользили лучи заходящего солнца. В воздухе отчётливо пахло теплом, и Гарри, уютный и расслабленный, тоже был тёплым даже сквозь пальто, к которому Томмо прижимался плечом. Это успокаивало. — Эм… — Луи замялся, впервые в жизни не зная, что ответить. Вернее, у него был ответ, заученный до последнего слова, который он всегда выпаливал, не задумываясь. А здесь хотел было сказать — и вдруг понял, что даже для него самого фразы в голове звучат ужасно глупо. Гарри внимательно смотрел на него поверх кружки — они заварили чай ещё в магазине, и со своими кружками вышли гулять, ловя недоумённые взгляды и улыбки прохожих, — и ждал ответа. Не дождавшись, осторожно спросил: — Тебя даже не спрашивали, да? — Это я никого не спрашивал, — свёл брови Томмо, грея ладони о разогретую керамику. — Выбрал, потому что экономика — это прибыльно, и это единственный факультет, где я хоть как-то могу совмещать учёбу и футбол. Кудрявый кивнул, соглашаясь или принимая к сведению, и снова спросил: — И нравится? Луи фыркнул в ответ и потянулся взъерошить его волосы: — Наверное. Со снами, конечно, не сравнить. Гарри улыбнулся, счастливо прикрыл глаза под его прикосновением… Луи смертельно захотелось его поцеловать, такого мягкого и умиротворённого в угасающем вечере. Он обнял мальчишку за талию, запустив руку в карман его пальто, и невольно поразился — с каких пор такие желания и движения стали нормальными для него? Но потом Гарри поднял на него улыбающиеся глаза, и все вопросы из головы Томмо улетучились словно по волшебству. *** Но даже Гарри и его сны, в которые Луи нырял почти всегда, если успевал о них вспомнить до тех пор, как его голова касалась подушки, не спасали от синяков под глазами и апатии. Ласковые объятия мальчишки и разноцветные живые миры не могли стереть серость будней, тяжесть в голове и боль в мышцах после каждой футбольной тренировки и загруженного учебного дня. В мае по традиции играли межуниверситетские матчи, тренер заранее готовил парней, злобствовал, и утра субботы и воскресенья были забиты свистками, окриками, гомоном и ударами мячей… Луи приходил с записями лекций и в перерыве читал, забившись в уголок. Команда, переодеваясь и остывая, дразнила его зубрилой и всезнайкой — по-доброму, не пытаясь идти на конфликт, —, а у него не было ни сил, ни желания даже огрызаться. Ему нужна была позарез эта стипендия, и ради неё он готов был лезть из кожи вон. За всей футбольной и университетской суматохой он не успевал смотреть по сторонам, разрываясь между желанием поесть и желанием сесть и не двигаться, вытянув ноющие ноги и руки, но одно не заметить было нельзя: улыбку Лиама и ответную, как отражение в зеркале, улыбку Зейна. После того вечера, закончившегося так неожиданно и здорово, эти двое несколько дней подряд снова ходили порознь, игнорируя друг друга. Но однажды Луи позвонил радостно верещащий Найл и сказал, что Зейн и Лиам только что унесли из его комнаты вещи Пейно — вдвоём, весело болтая и шутливо толкаясь локтями. Лиам рассказал им позже, за пивом, пиццей и каким-то глупым шоу, отчаянно краснея и пряча взгляд, что был влюблён в Малика со школьной скамьи, что Зейн ждал от него первого шага, а он всё никак не мог решиться. И, может быть, это и звучало чертовски глупо, но сейчас уже точно не имело никакого значения. Парни снова жили вместе, и, судя по их глазам, мимолётным касаниям и трепету в каждом жесте, за их дверью в общажной квартире всё было хорошо. Глядя на этих двоих, Луи им даже завидовал. Он тоже хотел бы перетащить к себе мальчишку, или жить у него в маленькой комнатке над магазинчиком, где помещается только кровать, платяной шкаф и пятно лунного света под окном… ему совсем не казалось, что он спешит, хоть и иногда, оглядываясь назад, он удивлялся тому, как быстро ему полюбился кудрявый и как легко было впустить его в сердце. Луи без оглядки доверил бы ему свою жизнь, но вот так одним махом отбросить своё прошлое не мог. Слишком ярки были воспоминания о тех парнях, что едва не навредили Гарри, и о своей собственной сборной, которая в прошлом году выжила из своего состава защитника-гея. Поэтому он использовал каждый час, все крохи свободного времени приносил с собой в магазинчик, а иногда писал здесь свои эссе и проекты под светом лампы с птичьими перьями, допоздна сидел с учебниками… и Гарри был рядом. Он садился совсем близко, осторожно упираясь подбородком ему в плечо, заглядывая в его строчки, или придвигал стул и опускался напротив, тихонько занимаясь своими колдовскими делами и стараясь не мешать. Его присутствие успокаивало Луи, настраивало на нужный рабочий лад…, но порой, конечно же, отвлекало. Например, когда розовые губы прижимались к его виску, или ловкие пальцы стягивали с него очки, требуя внимания… и он отвлекался с удовольствием, ныряя в каждый такой момент с головой и без остатка, вцепляясь в мальчишку словно в спасательный круг. *** Третья неделя марта выдалась самой тяжёлой. Тренер требовал ежедневных тренировок, профессор мировой литературы зверел, видя, что группа ничего не читает, и заставлял учить наизусть поэмы и куски прозы. Экономика и так взгромоздила горы таблиц и формул, обязательных для экзамена — не считая реферата, — на плечи всего курса, а ещё навалились и другие предметы… даже Лиам от перенапряжения уснул прямо на практическом занятии по английскому языку, и мисс Стейн лишь чудом не назначила ему штрафную отработку. Луи валился с ног и почти совсем перестал спать. Кофе уже не помогал; даже асфальтово-чёрная жидкость не вливала в него достаточной бодрости. Он стал нервным и злым, кидался на всех и однажды даже сорвался на Гарри — совершенно нечаянно, из-за глупого пустяка. Тот выслушал его гневную речь спокойно, опустив голову вниз и глядя себе под ноги, и не произнёс в ответ ни слова. Это было вечером, они закрывали магазин и собирались уходить — Стайлс заимел привычку провожать Луи до дома, — темнота окутала переулки и пряталась у стен домов. Луи стоял, остывая после своей тирады, и с каждым мгновением всё сильнее чувствовал себя сволочью. Гарри не виноват в том, что он так устаёт. Гарри, наоборот, невольно снимает часть напряжения, которое сковывает его, дарит спокойствие и уют, которых ему так не хватает… Но не успел он открыть рот, чтобы извиниться за свои слова, как кудрявый решительно развернулся и потянул его обратно в магазин. Томмо не сопротивлялся, пытаясь что-то бормотать на ходу, но Гарри не слушал его. Затащил внутрь, быстро запирая дверь, и так же молча повёл за собой — мимо стола, между стеллажей и дальше, в кромешную темноту. Он не зажигал света, но шёл уверенно, ведь наверняка проходил этот маршрут миллион раз. А дальше были ступеньки, твёрдая хватка пальцев на запястье Луи, и через несколько мгновений они поднялись на второй этаж. Томмо уже был здесь однажды, когда приносил Гарри тёплый свитер из его шкафа, и тогда эта комната показалась ему ужасно маленькой. Сейчас они стояли в ней вдвоём в тёплых куртках, и, кажется, заняли всё свободное пространство. Гарри не сводил с него спокойного взгляда, когда отпустил его руку. На щеке у него лежала полоска света от фонаря. — Ты спишь сегодня здесь. От неожиданности Луи потерял дар речи, но всё-таки выдавил из себя: — У меня осталось две страницы текста, и я должен выучить… — У тебя для этого будут целые выходные. — Гарри, так нельзя, — попытался уверить его Томмо. Стыд всё ещё плескался внутри, теплом грел щёки и заставлял осторожнее подбирать слова. — Я должен это сделать, мой профессор… у меня завтра тренировка, и в воскресенье тоже, и… Кудрявый мальчишка скинул куртку на стул и, медленно приблизившись к Луи, стал стаскивать куртку и с него. — Нельзя совсем не спать. Ты нервничаешь больше, чем делаешь что-то полезное. — Гарри!.. — Пожалуйста, — серьёзно попросил он. – Лу, послушай меня хотя бы раз, пожалуйста. Луи бесился, несмотря на смущение и отчаянное желание не обидеть. Ему хотелось увериться в том, что его домашнее задание будет в порядке, что его учёба будет в порядке. Бесился, но под ласковым и непреклонным взглядом зелёных глаз бросил на пол сначала куртку, а затем и джинсы, и свитер, не отводя взгляда от так же раздевающегося Гарри. Они остались в одних боксерах. Серебристо-жёлтый свет обволакивал кожу мальчишки ровным сиянием, и Луи хотелось попробовать её — пальцами, губами, языком, сжать в объятиях и ощутить полностью красивое тело, прижимающееся к его собственному. Гарри улыбнулся ему и легко коснулся его груди: — Подожди меня, ладно? Я на минутку. Он исчез в тёмном провале двери, а Томмо вздохнул и стянул с кровати одеяло. Пусть будет так, как решил кудрявый — в конце концов, почему Луи должен противиться тому, чего на самом деле хочет, может быть, даже сильнее его? Гарри вернулся со стаканом воды и одной таблеткой на ладони. Он протянул и то и другое Луи, а сам упал на кровать спиной, с удовольствием вытягиваясь и не сводя с парня глаз. — А тебе не нужен сон? — полутьма скрадывала голос, заставляла говорить шёпотом. — Мне не нужны таблетки, чтобы видеть такие сны. — Да ты особенный, — едва слышно фыркнул Томмо. Мальчишка ждал его, лениво подперев подбородок рукой, и при виде его длинного подтянутого тела, мягкой юношеской красоты что-то в животе у Луи завязывалось морским узлом… Идея пришла в его голову неожиданно, и он, поёживаясь от зябкого холодка, пробегающего по босым ступням, осторожно поставил стакан на подоконник, а потом опустился рядом с Гарри. Не отпуская непонимающего взгляда из-под сведённых бровей, Луи быстро сунул таблетку в рот и наклонился, легко целуя тёмную впадинку под нижней губой. Мальчишка ответил сразу же, поддаваясь его касаниям, скользнул руками по локтям и плечам, пока наконец не зарыл пальцы в его волосы в любимом жесте. Таблетка стала таять, и Томмо, не мешкая, толкнулся языком в мягкий рот кудрявого. Тот понял, что он собирается сделать, вздрогнул и сжал губы, едва почувствовал сладость, но Луи не дал ему увернуться, придерживая подбородок и успокаивающе поглаживая плечо, шею, грудь… Они гоняли вдвоём подтаявшую таблетку, сплетаясь языками, слизывая волшебство и сахар с губ. Луи, приподнявшись, сдвинулся вправо, почти ложась на Гарри всем своим весом, а тот обхватил его обеими руками и даже не думал отпускать, отдавшись поцелуям и горячему шёпоту на ухо. А потом вдруг мальчишка отнял у него свои губы и едва успел натянуть на их плечи одеяло, прежде, чем обоих сморил сон.