Grace Notes

Солана/Наксус (вроде того), перед Something Like Home Ayurnamat: философия, согласно которой нет смысла волноваться о том, что уже нельзя изменить. - Все нормально, - говорит она, чуть завышая голос, и тянется к бутылке приторно-сладкого ликера. Наксус не останавливает ее, но и себе не наливает. Он уже несколько часов баюкает в руке один бокал, а она все пьет, и пьет, и пьет. – Они найдут лекарство. – Наксус кивает, но не говорит. Он никогда не умел врать, особенно ей; они оба знали, что скажут его субгармоники, и ни один из них не желал этого слышать. – Духи, она Нива Вакариан. Они не допустят, чтобы память Нивы Вакариан превратилась в кисель. Они все исправят. Они обязаны исправить. Ее собственные субгармоники дрожат, и она не хочет привлекать к этому внимания, так что опрокидывает в себя стакан залпом. Странно, как нечто настолько сладкое может так горячо жечь. # - Нет! – кричит она, и за криком следует звон еще одного разбиваемого о стену стакана. Последний, какая жалось. В следующий раз ей следует начать с тарелок. Наксус, едва взглянув на нее, пересекает комнату и начинает собирать осколки. – Духи, оставь их! Мне не нужно, чтобы ты за мной подтирал, Наксус! Я сама могу это сделать. Твою мать, я привыкла все делать сама, не так ли? Я ведь профессиональная домработница и сиделка в одном флаконе. Солана Вакариан, взгляните на нее теперь! - Сол, - говорит он, оглядываясь через плечо, его руки полны блестящего стекла, - у тебя есть полное право… - На что? Быть в бешенстве? Задаваться вопросом, где дьявол носит моего отца, моего брата? Она меня вчера не узнала. Ни на секунду. «Где Гаррус?» спрашивала она. «Где мой милый мальчик?» Знаешь, сколько раз? Хоть представляешь? - Тринадцать, - шепчет он. – За каждый разбитый тобой о стену стакан. Ее дыхание сбивается. Руки изнывают от желания разбить что-нибудь еще. - Меня к этому не готовили. - Никого к такому не готовят, - отвечает он, и она замечает, что на его руках выступила кровь, а он ни разу не пожаловался. # - У нас есть деньги, - настаивает она. – Она… Вы не понимаете? Она Нива Вакариан. Она работает – раньше работала – это она изобрела – Вы не понимаете? Доктор кладет руки Солане на плечи, и ей хочется сбросить их, или использовать позицию, чтобы схватить его в удушающий захват, или упасть на колени под их тяжестью и умолять, если мольбы смогут помочь. - Курс лечения не сработал так, как мы надеялись. На Цитадели у меня есть коллега, работающий над экспериментальным препаратом, и саларианцы, похоже, достигли определенного прогресса, хотя это очень доро… - Пожалуйста, - перебивает Солана. – Просто… чего бы это ни стоило. Все, что у Вас есть. Все, что Вы знаете. Прошу. Мы… я все сделаю. Я все перепробую. Пожалуйста. # Она закрывает окно сообщений. Ничего от Гарруса, что не удивительно, а слова, которые Наксус говорит, жалят не меньше чем те, о которых он молчит. Он слишком добр, и она этого не заслуживает. Это не она умирает, медленно и мучительно, теряя память кусочек за кусочком. Она об этом только жалуется. Но он никогда не говорит ей перестать жаловаться. Он только слушает, принимает. «Примарх мой родственник. Давай я с ним поговорю», говорит он. «Сол, ты не обязана нести это в одиночку». Но она обязана. Ее отец приходит и уходит, никогда не оставаясь надолго, всегда занятый, и в его глазах столько страха, что она все равно терпеть не может, когда он дома. Ее гребаный братец до сих пор незнамо где, занимается чем-то, что для него важнее, чем быть здесь, чем заниматься этим. Она думает, что, наверное, ненавидела бы его за это, если бы у нее еще хватало сил на чувства. Из-за стены она слышит стоны матери. Но стоны означают, что сегодня хороший день. Стоны означают, что она помнит все, что теряет. Кроме нее; ее мама больше ее не помнит. Она говорит и говорит о своей девочке Солане, но никогда ее не узнает. Солана даже не утруждается взять стакан; она пьет прямо из бутылки. Когда та выпадает из ее онемевших пальцев, то падает на пол и алкоголь вытекает из нее, наполняя комнату своим резким запахом. Ее должно это волновать, но не волнует, и всего спиртного, что она уже выпила, оказывается недостаточно, чтобы заглушить звук того, как ее мама в соседней комнате теряет все снова, и снова, и снова. Пусть это уже закончится, думает она, потому что она отвратительная дочь, пусть это закончится, пусть это закончится. Духи, пусть это закончится. # Аневризмы, говорят врачи примарха. Сеть аневризм. Слишком много экспериментальных терапий, слишком много непредсказуемых воздействий. Слишком много побочных эффектов. Мы больше ничего не можем сделать. Обеспечьте ей комфортные условия, говорят они. Это все, что остается. Они не говорят наслаждаться ее последними днями. Даже они не могут выдавить из себя таких избитостей, таких безнадежных утешений. Слова падают в мертвую тишину, и Солана видит, как ее отец стареет на десятилетие за пару ударов сердца. Она делает то, чего не может он: она встает, совершает положенные жесты, благодарит докторов с сочувствующими голосами. Она не думает ни о чем, кроме списка дел, что нужно сделать: заказать оборудование, продать больше вещей, чтобы покрыть астрономические расходы на содержание мамы дома, а не в какой-нибудь ужасной стерильной палате какой-нибудь больницы. Послать пропавшему брату еще одно отчаянное сообщение. Время жалоб и разбитой посуды прошло. Как и время для надежды. Есть в этом что-то удивительно успокаивающее, если честно, хотя она никогда не произнесет подобных слов вслух. Все решено. Она знает, что должна делать. - Идем, папа, - говорит она, протягивая руку. Он принимает ее. Чуть опирается о Солану. – Все нормально. Я обо всем позабочусь.