Фантомы

Все началось с того, что от двери в кладовку отскочил шпингалет, и я вызвался привинтить его обратно. Дяди как раз не было дома, а Летти была занята приготовлением ужина. Когда я принялся искать отвертки, то обнаружил, что ящика с инструментами нет на привычном месте. — Кажись, Дом зачем-то утащил его в гараж, — ответила тетя. — Не волнуйся, дверь потерпит до завтра. Лучше начни собираться на свидание. Но до встречи с Магдой оставалась еще уйма времени, и я, изнывая от безделья, все-таки решил спуститься вниз и посмотреть, смогу ли достать инструменты. Дверь гаража обычно всегда была заперта, но внутрь можно было попасть также сквозь выходившее на задний двор небольшое окошко. В детстве я не раз проделывал это ради забавы: просовывал лезвие перочинного ножа между рамами, подцеплял им щеколду, откидывал ее и открывал окно. Окно было на месте, да и затвор остался прежним. Правда, сам я сильно подрос, но дядя зря ругал мою худобу — здесь она пришлась весьма кстати. Открыв окно, я подтянулся и с трудом протиснулся в узкое отверстие. Признаюсь, мною двигало не только желание отыскать пропавшие отвертки, но еще и любопытство. Я догадывался, что Дом запретил мне входить в гараж не просто так, но не мог найти причину. А когда я заглянул внутрь сквозь запыленное стекло, то увидел, что в гараже стоит автомобиль — большой, судя по всему, спортивный, но не смог распознать ни цвет, ни марку из-за того, что он был тщательно прикрыт брезентом. Похоже, это была последняя работа моего дяди. Мне захотелось взглянуть на нее хоть одним глазком. И я бы взглянул, если бы внутри гаража мне не попалось кое-что другое. Эта была картонная коробка, которую я задел ногой и опрокинул, когда перелезал через стоявшие под окном ящики и автомобильные покрышки. Коробка свалилась на пол, ее содержимое просыпалось. Тихо выругавшись, я бросился наводить порядок и вдруг замер: ярко освещенное солнечным лучом, пробившимся сквозь щель в стене, с пола на меня глядело мое собственное отражение. Через секунду я понял, что это всего лишь фотография отца, видимо, выпавшая из коробки. Брайан был снят крупным планом, так близко, что его лицо полностью занимало карточку четыре на шесть дюймов. Я поднял ее и тут же увидел и другие. Они выскользнули из дешевого альбомчика, который лежал в коробке. Тот, кто сложил их туда, просто сунул всю пачку между страниц, не позаботившись распихать их по кармашкам. На всех фотографиях, насколько я мог видеть, был запечатлен мой отец. Отложив альбом в сторону, я заглянул в коробку и обнаружил там одежду и обувь, завернутую в прозрачные полиэтиленовые пакеты, а также всякую мелочь: наручные часы, древний смартфон с разбитым экраном, браслет из сплетенных вместе тонких кожаных шнурков, огрызок карандаша, брелок для ключей в виде маленькой синей машинки и потертый бумажник. Единственное, что в нем лежало — сложенный вчетверо пожелтевший листок бумаги с правилами «Гоночных войн» начала нулевых. После недолгих колебаний я открыл пакет с одеждой, вытряхнул оттуда несколько поношенных мужских футболок, рубашку и покрытый пятнами рабочий комбинезон автомеханика с логотипом «Гараж Торетто». Эти вещи явно были не дядины. Дом редко носил рубашки, да и размер был не его — ему все они были узки. Зато, приложив их к себе, я увидел, что мне такие вполне сгодятся. Тогда я понял, кому это принадлежит. Я не особо удивился, подумав, что нашел очередное святилище Брайана, случайно забытое мамой в родительском доме. Там, где она жила сейчас, для отца (для его вещей, если быть точным) была отведена целая комната. Если честно, я не разделял навязчивого стремления мамы сохранить память об отце в мельчайших деталях, более того — создать иллюзию, что он все еще жив и находится рядом с нами. Разумеется, я любил его, насколько возможно любить человека, которого ты почти не помнишь, но не так, чтобы это походило на наваждение. Среди моих сверстников были дети, потерявшие одного из родителей, поэтому я знал и другие семьи, в которые пришло горе. Но почему-то только мои родственники немного двинулись на этой почве. Я вдруг подумал, что эта коробка, возможно, принадлежит вовсе не моей матери, а дяде. Он тоже был склонен к превращению дома в мавзолей — как бы мне не хотелось считать его сильнее этого. Но делать было нечего: я мог лишь сложить вещи обратно и притвориться, что ничего не видел. Черт меня дернул просмотреть фотографии по второму разу. Что-то в них показалось мне странным с самого начала. Там был только мой отец и больше никого, за исключением одной-единственной, где Брайан был снят с малышом на руках (то есть со мной) и еще нескольких, где они были вместе с Домом. Все снимки были сделаны незадолго до гибели отца в автокатастрофе: некоторые — на Канарах, некоторые — в Лос-Анджелесе. Последний год его жизни. Наверно, самый счастливый и безмятежный год. Скажем так, относительно безмятежный, по сравнению с остальными. Брайан улыбался, пил пиво, подмигивал тому, кто его снимал… Вот отец меняет колесо у машины, одетый в тот самый комбинезон. Сидит на песке у кромки воды, глядя на закат. Лежит на кровати, раскинув руки — смятые простыни, сонное, покрытое щетиной лицо… Странно, похоже, здесь он нагишом. Еще одна, где он в обнимку с Домом. Дядя целует его в щеку, почти что в уголок рта. Я нахмурился. Не думал, что они были так нежны друг с другом. Следующая фотография была нечеткой. Похоже, то, чем снимали — фотоаппарат или телефон — просто свалилось на пол, и кнопка нажалась случайно. Может быть, это был скриншот из видео. То, что получилось — две размытые фигуры, отец и дядя, снятые издалека и немного снизу. Они сидели на кровати и снова обнимались, оба совершенно голые. Брайан устроился на коленях у Доминика. Я закрыл глаза, крепко зажмурился и досчитал до десяти, прежде чем снова их открыть. Пожалуйста, пусть это окажется не то, о чем я подумал! Но, когда я снова взглянул на фото, никаких других предположений насчет увиденного у меня не возникло. Может, это не они вовсе? Может, это кто-то другой? Я принялся внимательно изучать снимок, даже с каким-то остервенением, пытаясь разглядеть малейшие детали, хотя чутье подсказывало мне, что это именно мои отец и дядя, а не двое незнакомцев. Если это какая-то шутка с их стороны, подумал я, то она не слишком удачная. К сожалению, все, что я видел, доказывало обратное — никто и не думал шутить. Все вещи в этой проклятой коробке буквально кричали о том, что Дом Торетто и Брайан О’Коннер были не просто друзьями. Это просто не укладывалось у меня в голове. Кажется, я впал в ступор и несколько минут просто сидел на полу, не двигаясь с места. Звук отодвигаемой двери вернул меня к реальности. Солнечный свет тут же проник в гараж и на мгновение ослепил меня, заставив снова зажмуриться. В дверном проеме я успел разглядеть темный силуэт — это был дядя. — Джек?.. Что ты здесь делаешь? Как ты сюда попал? Когда мои глаза привыкли к свету, а его — к полутьме, мы смогли как следует рассмотреть друг друга. Дом увидел злополучную коробку у моих ног, и лицо его вытянулось. Если до настоящего момента во мне все еще теплилась надежда, что мое открытие — всего лишь какая-то чудовищная ошибка или злая шутка, то теперь эта надежда умерла. Глаза Дома сказали мне все. — Какого хрена ты роешься в моих вещах? — сердито спросил дядя, как только пришел в себя. — Я велел тебе держаться отсюда подальше! — Боялся, что я обнаружу что-нибудь эдакое? — в тон ему спросил я. — Не говори ерунды, — подойдя, он опустился на корточки и принялся поспешно засовывать рассыпанные по полу вещи обратно в коробку. — Лучше иди в дом, Джек. Да поживее. Меня охватила ярость. — Своим любовничком командуй! — выпалил я. Дом тут же вскочил на ноги, сжав кулаки, и двинулся на меня. — Что ты несешь, парень? Придержи язык! Но меня было уже не остановить. — Не нравится? Я ведь правду говорю. Думал, сделаю вид, что ничего не заметил и, как прежде, буду каждый день мило тебе улыбаться?.. Дом ничего не ответил. — И часто вы трахались? — продолжал я. — При каждом удобном случае, верно? Держу пари, ты все время был сверху. Он был твоей сучкой! — Не смей так говорить о своем отце! — рявкнул Дом. — А может, я не хочу, чтобы он был моим отцом! — выкрикнул я, едва сдерживая слезы. — Может, я рад, что он умер! Дядя замахнулся на меня. Я был уверен, что он отвесит мне затрещину, но он вдруг опустил руку и сделал шаг назад. Плечи его поникли. Не ожидавший этого, я был даже немного разочарован. — Ты не прав, — устало сказал Дом. — Он был хорошим человеком. Он любил тебя и твою маму. — Так же, как ты Летти? — Я люблю ее, — ответил он, и в его голосе послышался вызов. — Любил всегда. И Мию, и Брайана тоже. Поэтому я не мог встать между ними. — А может, вам обоим просто нравилось, что вас принимают за нормальных? Считают крутыми? А на самом деле вы всего лишь жалкие педики. — Я знал, что когда-нибудь это услышу, — с горечью произнес Доминик. — И меньше всего я ожидал услышать от тебя… Но, знаешь что? Мы те, кто мы есть. Думаешь, я не желал стать нормальным, быть как все? А когда понял, что не получится, просто научился жить с этим. И прожил жизнь так, как мне казалось правильным. — Скорее, вы с отцом жили так, как вам было удобнее всего. — Мы все были одной семьей. Мы заботились друг о друге. Мы и сейчас — семья. И ты тоже ее часть. — Ну уж нет, — сказал я. — Не впутывай меня в это! — Но это так, черт возьми! — снова завелся Дом. — Ты родился и вырос в семье Торетто. И не смей говорить, что тебе было плохо! Потому что это неправда. Все любили тебя: твои родители и мы с Летти. Я сам готов жизнь за тебя отдать — даже несмотря на все то дерьмо, что сегодня от тебя услышал. Ты мне как сын. Мой и Брайана. Для меня это стало последней каплей. Мало того, что сегодня весь мой мир рухнул (представления о семье оказались ложными, а светлый образ отца — запятнан его отвратительной, постыдной тайной), так еще и дядя пытался втянуть меня в эту грязь, сделать причастным. Я ничего не ответил, просто оттолкнул его и выскочил наружу. Дом бросился было за мной, но замер, остановившись в дверях. Вид у него был непривычно растерянный и несчастный, но это не тронуло меня. Все, чего мне хотелось — поскорее убраться из его проклятого гаража, из дома и может быть, даже из его жизни. Стыд уничтожил самые лучшие воспоминания моего детства. Я забежал в дом только для того, чтобы схватить свой бумажник и ключи от «эво», после чего сел в машину и сорвался с места. Я не знал, куда поеду. Мне было все равно. Я бесцельно колесил по городу, пока не стемнело. Перед глазами стояли отец и дядя. Мое воображение рисовало самые отвратительные картины, и я ничего не мог с этим поделать. Сын педика и сам педик. Я был абсолютно уверен, что не являюсь одним из них. Я не хотел ни экспериментировать, ни пробовать. Ребята иногда пытались ко мне приставать, некоторые довольно агрессивно, но я не считал это серьезной проблемой, потому что дядя рано научил меня драться. Я умел говорить «нет» так, что второй раз уже никто не спрашивал. Как ни странно, дальше всех удалось продвинуться моему лучшему другу Нико. Однажды, когда они с матерью приехали к нам в гости во время школьных каникул, мы с ним поцеловались. Мне тогда было двенадцать, но выглядел я едва ли на десять. До моей половой зрелости было еще палкой не докинуть. А Нико уже исполнилось четырнадцать. Он был курчавый, высокий и смуглый. Я завидовал тому, как уверенно он держался и как хорошо играл в футбол. Он рассказывал мне, что у себя в Бразилии был членом уличной банды, пока мать насильно не отправила его в частную школу. Скорее всего, он врал, но в то время я верил каждому его слову. Еще он рассказывал о своих бесчисленных подружках, о том, как девочки вешаются на него. — Когда только начинаешь встречаться с девчонкой, самое главное — не оплошать при первом поцелуе, — говорил он. — Если она поймет, что ты не умеешь целоваться, сразу же тебя бросит. Я спросил, что же тогда делать, если ты вообще ни разу не был с девушкой, на что Нико ответил: — Научиться целоваться можно и без них. Я тебе покажу, если хочешь. Я не подумал ничего плохого и согласился. Мы были на чердаке маминого дома, совсем одни. Никто не мог нас видеть. Кажется, я забрался на какой-то ящик, чтобы наши лица были на одном уровне и Нико не приходилось нагибаться ко мне. Я старался думать об этом как о забавной игре, но все равно волновался, поэтому то и дело нервно хихикал. Нико по этому поводу ворчал на меня. Обучая меня, он был очень серьезен. Он брал мое лицо в ладони и касался губами моих губ, потом рассказывал, что надо делать языком и повторял это на практике. Мне не было противно, но удовольствия я тоже не испытывал. Когда он наконец отпустил меня, я сказал, что, похоже, в поцелуях нет ничего особенного. — Ты просто еще слишком маленький и не понимаешь, — ответил Нико. Я обиделся на него за эти слова, и мы даже немного повздорили, но вскоре помирились. Тем не менее, я покривил бы душой, сказав, что урок друга не принес мне никакой пользы — девушки обычно бывали довольны. К тому времени я уже понял, что Нико поцеловал меня вовсе не затем, чтобы научить соблазнять, а просто потому, что я ему нравился. Когда ему стукнуло восемнадцать, Нико объявил всем, что он гей. После этого я не перестал с ним общаться, но мы оба делали вид, что того эпизода в детстве никогда не было. Теперь я вспомнил его особенно отчетливо, и мне стало еще противнее. Размышлять об этом больше не было сил — я чувствовал, что еще немного, и сойду с ума. Лучшим способом перестать думать было напиться. Поэтому я заехал в первый попавшийся винный магазин и купил там пару бутылок какой-то дешевой, но крепкой дряни (к счастью, мое настоящее удостоверение личности было спрятано в тайничке под обивкой сиденья). Теперь нужно было только укромное место. Я хотел было снять номер в мотеле, но наиболее здравая часть моего рассудка подсказала мне, что лучше не светиться. Кроме того, в настоящий момент мне претило общение с незнакомцами — даже с портье за стойкой. Поэтому в конце концов я оказался на городском пляже, том самом, куда меня частенько возили в детстве — сначала оба родителя, а потом только мама. Это было мое самое любимое место на всем западном побережье. После наступления темноты пляж обычно пустовал. Так было и в этот раз, что меня вполне устраивало. Припарковав машину там, где начинался песок, я откупорил бутылку и уселся с ней на капот, прямо на вентиляционную решетку. В сотне футов от меня волны, одна за другой, с шумом накатывались на берег. С моря дул легкий бриз, приятно освежая мое разгоряченное лицо. Океан не мог осуждать меня или испытывать отвращение. Он принимал всех такими, какие они есть. Я одобрительно кивнул ему и отсалютовал бутылкой, прежде чем сделать первый глоток.

***

Неизвестно, сколько времени прошло. Вначале я пил быстро и торопливо, почти давясь. Мне хотелось поскорее захмелеть. Когда голова стала кружиться, а мысли путаться, я немного замедлился. Стало легче, но вдруг накатило желание поговорить. Я понял, что теперь готов рассказать все первому встречному, излить душу человеку, который меня совсем не знает. И пусть он скажет, нормальная ли у меня семья, нормальный ли я сам, или же заслуживаю порицания и остракизма. В глубине души я понимал, что такое желание откровенничать весьма опасно, и старался избавиться от него единственным доступным на данный момент способом — чаще прикладываясь к горлышку. Я решил, что напьюсь до потери сознания и усну прямо на песке. Если меня изобьют и ограбят, или я утону, скатившись в воду — что ж, значит, такова моя судьба. Когда бутылка наполовину опустела, я успокоился. Ничего не испытывая, без единой мысли в голове я смотрел на море, на невидимый в темноте горизонт. Место, где небо сливалось с водой, казалось сплошным провалом бездонной черноты, лишь далеко слева, над мысом, угадывалось рыжеватое зарево городских огней. Прибрежный, не освещенный фонарями песок казался серым, вода — черной. Пена на гребешках волн и у кромки воды тоже была серой. По щиколотку в ней брела девушка. Увидев ее, я не вздрогнул, не подумал сдвинуться с места: ее темная фигурка настолько хорошо вписывалась в пейзаж, что я не воспринял ее как человека, способного нарушить мое уединение. Она казалась мне чем-то вроде очередной волны или камня. Девушка покинула полосу прибоя и направилась ко мне. Ее джинсы были закатаны до колен, к мокрым босым ногам лип песок. Свои сандалии она держала в руке, приподняв их повыше, чтобы не намочить, хотя морская вода уже осталась далеко за ее спиной. Когда девушка вступила в круг света, я вдруг понял, что это Магда, и заставил себя очнуться. Тут же вспомнилось и то, что у нас сегодня свидание, что я на него не пришел и не позвонил ей. Как она меня нашла? Я понял, что выяснения отношений уже не избежать, уронил полупустую бутылку на песок и понуро повесил голову. Магдалена имеет полное право на тебя сердиться, сказал я себе, глядя на свои руки. Если она вздумает ругать тебя или даст по морде — просто терпи. Возможно, она даже больше не захочет тебя видеть. И поделом тебе, урод. — Джек? Сандалии приземлились на песок, рядом с бутылкой. А затем рука Магды ласково коснулась моей головы и сдвинула капюшон толстовки, который я натянул на голову. — Ты в порядке? В порядке ли я? В ее голосе слышались тревога и сочувствие. Черт, это еще хуже, чем если бы она начала меня отчитывать. Я тяжело вздохнул и спрятал лицо в ладонях. — Прости. Я поступил, как последняя свинья. Я должен был хотя бы тебе позвонить. — Ничего. Я не сержусь. Магда стояла передо мной и гладила меня по голове. Прямо как маленького, но почему-то у меня не возникло желания отстраниться. Наоборот, хотелось прижаться к ней, обнять ее, вдохнуть ее запах. — Твой дядя сказал, что у вас неприятности дома. — Неприятности, — я невольно скривился. — Да уж… — Ничего, — повторила Магда. — Бывает. Она произнесла эти слова спокойно и совершенно серьезно, без намека на ехидство, и в глазах ее была такая мудрость и понимание, будто она знала обо всем на свете. На полудетском веснушчатом личике этот взгляд казался странным и немного комичным. Я невольно улыбнулся. Затем подвинулся, освобождая ей место. — Садись. Если хочешь. Девушка молча кивнула и, забравшись с ногами на капот, уселась рядом со мной. Тут я как-то особенно отчетливо отметил ее голые плечи и руки: на ней был топ на бретельках, в мелкий сиреневый цветочек. Поперек ключиц по загорелой коже тянулись две светлые полоски — след от завязок купальника. Не удержавшись, я легонько коснулся костяшками пальцев Магдиного предплечья и увидел, как оно покрылось мурашками. Я снял толстовку и накинул ей на плечи. — Но я не замерзла, — смутившись, пробормотала девушка. — Еще немного, и замерзнешь. Она принялась возражать, но вдруг вспомнила что-то и неожиданно извлекла на свет перевязанную резинкой пачку долларов. Магда объяснила, что их прислал Боно — мой скромный гонорар за участие в «Гоночных войнах». — Положи их в карман куртки, — сказал я. — Ну вот, теперь у меня есть все, что нужно для счастья. Деньги, машина, красивая девушка. Можно наплевать на все и бежать в Мексику! Магда улыбнулась моей неуклюжей попытке пошутить. — А ты правда хотел бы? — Сбежать? — нагнувшись, я поднял бутылку, снова отвинтил крышку и сделал большой глоток. — Да, пожалуй. А ты? — Я и так в бегах, — ответила Магда. — Дай мне попробовать! Она потянулась к спиртному, но я убрал руку за спину. — Тебе нельзя. — Тебе тоже! — Ладно, только один глоток. Она попробовала и скривилась. — Ну и гадость! Это какая-то пародия на виски. — Как будто ты знаешь, каков должен быть настоящий виски! — Знаю. Я пробовала из графина в папином кабинете — Macallan восемнадцатилетней выдержки. — Неплохой вкус у альбиноса, — хохотнул я. Магда насупилась. — Ладно, никакой он не альбинос. Я все выдумала. Папа жив, и он классный. Это он научил меня водить. — Почему же ты убежала от него? — А почему ты убежал от дяди? Самое смешное, что мне отчаянно хотелось все ей рассказать. Все, как есть — быть может, кроме той части, где я был копом. Я был еще не настолько пьян, чтобы сорвать свое прикрытие. Но остальное!.. Это было что-то вроде страсти к самобичеванию, вроде желания гнать по встречной: знаешь, что несешься к гибели, и все равно не можешь остановиться. Я уже представлял себе, как восторг в глазах девушки сменяется брезгливым удивлением. Затем — отвращение и лихорадочные поиски предлога, чтобы меня оставить… Мне ни за что не следовало ей рассказывать. Но я решил, что сделаю это. Потому что я не заслуживал Магды и должен был ее потерять. — Только пообещай, что взамен расскажешь мне свою историю. Честно, без обмана. Она пообещала, хотя я был уверен, что до ее рассказа дело так и не дойдет. Я спрыгнул с капота на песок, глотнул еще для храбрости и начал свою исповедь. К концу истории о папиных похождениях я уже рыдал пьяными слезами на груди у Магды. Всегда ненавидел быть жалким, но это была не та ситуация, когда сильно печешься о достоинстве. Оказывается, мне вовсе не хотелось, чтобы меня осудили и прогнали. Мне хотелось быть понятым и прощенным. — Наверно, тебе все это кажется чем-то ужасным, но, поверь мне, это не так, — сказала Магда, гладя меня по волосам. — Почти у всех есть скелеты в шкафу. Идеальных людей не бывает. Твои родственники искренне тебя любят, а это самое главное. Все остальное можно простить. — Ты бы простила своего отца, если бы узнала, что он спит с твоим дядей? Обманывает твою маму? — Да, — уверенно ответила Магда. — Потому что это не самое страшное. — Что же, по-твоему, страшнее? Она ответила не сразу. — Когда ты понимаешь, что для близких ты — пустое место. Что твои мама с папой никогда не любили тебя. Что они даже не видят в тебе человека. Что они… Что твоя судьба предрешена. Я мало что понял из ее речи, но, подняв взгляд, с удивлением обнаружил, что она плачет. — Магда… — Каждый день стараешься убедить себя в том, что тебя любят, — прошептала девушка, глядя в пустоту. — Что им не плевать на тебя. Но я больше не могу притворяться. Не получается!.. Вдруг она разрыдалась уже по-настоящему. Испуганный такой внезапной сменой настроения, я пытался утешить ее как мог. Один вид ее слез разрывал мне сердце. Я не смог придумать ничего лучше, чем целовать ее. В губы, в соленое от слез лицо, в перечеркнутые белыми линиями ключицы. Перестав плакать, Магда стала отвечать на мои поцелуи. Это разбудило во мне желание. Я понял, что хочу ее; хочу, чтобы у нас все было. Здесь и сейчас — почему бы и нет? Что в этом плохого? К тому времени девушка уже совсем успокоилась. Она по-прежнему сидела на капоте, опустив ноги на землю, а я присел перед ней на корточки. Протянув руки, торопливо расстегнул ее ремень и пуговицы на джинсах, приподнял край пестрого топа. Кожа на животе Магды тоже была загорелой, но все же светлее моей. В тот раз на пляже, куда мы ездили накануне «войн», Магда была почти совсем белой и через пару часов под солнцем покраснела как рак. Теперь ожог сменился легким, равномерным загаром. Склонившись, я коснулся губами кофейного цвета кожи, пощекотал языком ямку пупка. Девушка вздрогнула и нервно рассмеялась; попыталась отстраниться от меня, но я не позволил. — Тихо… Тихо, Магда. — Щекотно! Джек, что ты делаешь? Она взяла меня за подбородок и заставила посмотреть себе в глаза. — Какой ты красивый! — вдруг вырвалось у нее. — Я хочу целовать тебя, — так же невпопад ответил я. — Везде. Ты мне позволишь? Магда кивнула, закусив губу. Я запустил пальцы под резинку ее кружевных трусиков, оттянул их, обнажив бледный, вечно скрытый от солнца участок кожи внизу живота. Я с упоением целовал его, зарываясь лицом в жесткие волосы, все ниже, запускал палец под кружева, нащупывал и осторожно, легонько поглаживал щель, выясняя, можно ли продвинуться дальше. Магду не надо было долго подготавливать. Шумно вздохнув, она сама двинулась мне навстречу. Мой палец проник внутрь, в скользкую, горячую влагу. С губ девушки сорвался стон, и я сам застонал, представив, каково будет войти в нее. Я тут же постарался как можно скорее избавиться от джинсов — ее и собственных. Магда помогла мне расстегнуть ремень и молнию. Мы торопливо стаскивали одежду, одновременно целуясь и стараясь как можно крепче прижаться друг к другу. Руки Магды оказались у меня на талии, потом принялись робко поглаживать меня сквозь ткань трусов. Я тут же приспустил свои боксеры, чтобы девушке было удобнее изучать мое тело, сам положил ее руку на свой твердый, пульсирующий член и знаками показал, что нужно делать. Впрочем, ей не пришлось долго меня ласкать — я чувствовал, что уже почти на пределе. Поэтому я убрал Магдину руку и, прежде чем девушка успела опомниться, уложил ее на капот, пристроился между ее разведенных колен и одним толчком вошел в нее. У меня никогда раньше не было девственниц. Я как-то особо не задумывался, является ли Магда одной из них, но когда мы соединились, я понял, что она невинна. Это было очень приятно в смысле физических ощущений — тесно и горячо, и я успел почувствовать, как передо мной лопнула преграда. Но тут же я испугался, что причинил ей боль, и заставил себя замереть. Магда не вскрикнула, в глазах ее не было слез, но по выражению ее лица я понял, что ей все-таки больно. Я снова стал целовать ее, пытаясь отвлечь. Она обвила руками мою шею и притянула меня к себе. Чуть позже ее ноги точно так же обхватили мои бедра. Так я и лежал на ней, балансируя на локтях, чтобы не навалиться всем весом. Мой член был все еще внутри, и хотя я не двигался, я все равно кончил, стоило ей немного напрячь мышцы. Вот так это случилось. Утром я протрезвел и вспомнил тысячу причин, почему мне не следовало это делать… Но в тот момент я был неимоверно горд и очень счастлив. Я был мужчиной, который сделал любимую девушку женщиной.