Я у мамы бета

Я захожу в кабинет отца осторожно, не дыша и дрожа от возбуждения и одновременно страха. Я пытаюсь идти с осанкой, гордо и уверенно подняв голову, но всё яснее замечаю, как сжимаюсь в комок за спиной альфы. Не вижу его лица, но почему-то уверена, что сейчас он выглядит более серьёзно и искренне, чем когда-либо при мне… Но лицо отца я вижу чётко, и при входе моего кота он сам превращается в зверя, только вот виду не подает совершенно. Ни один волосок не встал дыбом на его голове, но, честно, будь он котом, как и Мур, он весь ощетинился бы и стал похож на большой пушистый валик ярости в моей прекрасной сказке с белой лошадью. Что-то мне подсказывает: сейчас будет битва титанов.  — Господин Адамс, — сдержанно кивает отцу Мур. Я встаю рядом с ним, кусочком своего тела все же оставаясь за его широким плечом. Боже, как он серьёзен, как он внимателен. Мне кажется, что если сейчас хоть что-то пролетит между ними — допустим, одна несчастная муха — и воздух сам собой притянет их друг к другу, обращая двух сдержанных мужчин в отвязных подростков, которые будут драться отнюдь не за несчастные деньги, а за одну маленькую девочку — для кого-то дочь, для кого-то возлюбленную. И у каждого будут свои неопровержимые причины для защиты.  — Ах, Мур, — безо всякого уважения отвечает мой отец. Я вздрагиваю, по телу бегут мурашки, не предвещающие ничего хорошего. Где-то за нами я слышу нервное дыхание другого беты. — Я, кажется, запретил Вам приближаться ко мне и уж тем более к моей дочери. Когда это?  — Я отлично это помню, господин Адамс, — Мур само спокойствие. — Но я бы хотел объясниться для начала.  — И слушать не желаю, — почти рычит отец.  — Папа, — издаю я какой-то мышиный писк из-за плеча Мура. — Послушай.  — Покиньте мой дом немедленно, возобновлять с Вами какого-либо рода отношения я не вижу причин и не собираюсь, — сказал, как отрезал. А на меня ноль внимания.  — Пап, слу…  — Я здесь не за восстановлением отношений с Вами. Если уж Вы не желаете слушать моих объяснений, что ж, я покину дом, но только. — Он берёт меня за руку и сжимает. Только это дает мне понять, что он тоже волнуется. Взор папы накаляется, в глазах вспыхивает дымящийся столб огня. Он не в восторге, — с Вашей дочерью. Прежде чем отец успевает что-то сказать, я буквально кричу:  — Папа, выслушай меня! — Он лишь на секунду обращает внимание на меня, и я мгновенно теряю всю свою храбрость, язык путается между зубов, и я его прикусываю. В прямом смысле. Вопреки адской боли, нанесенной мною же моему бедному языку, я решаю продолжать, потому что здесь надо только наступать, лишь только наступать… — Это все ошибка. Всё, что произошло, просто случайность, мы с тобой недостаточно разобрались в ситуации, понимаешь. Я люблю этого альфу, а он любит меня. — Да простит меня бета за спиной. — И я прошу тебя просто всё выслуш…  — Еще недавно ты ходила, как призрак, — рыком перебивает меня отец. Мур сильнее сжимает мою руку, — билась по ночам в истериках и жила на честном слове, а теперь ты приходишь с ним под руку и что-то тут тщетно пытаешься мне доказать?  — Ну, я не прям таки билась, — обидчиво шепчу я, понимая, как сильно сейчас покраснела. Я бы не хотела, чтобы об этом позорном для меня времени узнал тот, кто послужил его причиной.  — Ещё одна минута у меня в кабинете — и я позову охрану или самолично выброшу тебя за пределы нашего дома, чтобы ты, Мур, никогда, слышишь, никогда больше не смел даже думать о том, чтобы приближаться к моей семье. Чёрт, я сейчас разревусь. Это жарево от двух огней расползается пылающим кругом вокруг меня и упирается в одно: оба не хотят меня отпускать и желают защитить. Отец, как и любой нормальный отец, желает мне счастья и после всего случившегося не может позволить себе просто так отдать меня в руки к Муру. А Мур… Мур отлично понимает, что с ним я буду самая счастливая. Запри меня сейчас в башне — так я снова увяну, потеряю жизненный ориентир и вообще собьюсь со всех курсов. Я не хочу отказывать кому-то из них. Я не хочу бросать кого-то их них. А жить в согласии они не будут и не смогут, потому что тот, кто предал отца однажды, уже никогда не сможет войти в его доверие.  — Вы с чего-то наивно полагаете, что я желаю от Вас только Ваших богатств. Но я пришел только за Вашей дочерью.  — А что, если я скажу тебе, что это мое главное богатство?.. — шепчет отец. Я отворачиваюсь и чувствую, как к глазам подступают слезы. Как бы я хотела в это верить, папа. Как бы я хотела быть действительно полезной тебе, твоим богатством… Мои стенания, подбегающие слезы, споры и накаленный воздух разрезает звонок папе на мобильный телефон. Ему редко кто по нему звонит, чаще по рабочему, но тут вдруг… Что-то важное? Меня тут же начинает распирать интерес, я навостряю все свои пять чувств на поимку звуков, исходящих из трубки, но ничего не слышу, кроме какого-то невнятного шипения. Брови отца сходятся на лбу практически в одну полосу, он переводит взгляд на пол, и выражение его лица вдруг превращается в самую печальную гримасу из всех, какие я видела на его лице. Он зарывается пальцами в волосы, и мобильник медленной волной выскользает из его рук, ударяется краем об стол и падает на пол с глухим звуком. Сам отец вместе с ним падает на свое кресло и ставит локти на стол, а его пальцы что-то безуспешно ищут в волосах, будто он пытается расцарапать ими кожу головы, вынуть свой мозг и забыть то, что услышал сейчас. Я выхожу из-за спины Мура, не на шутку испугавшись. Я знаю, кто звонил. Я знаю, что сообщили. Но я пытаюсь безуспешно спрятать правильную мысль в самой дальней части памяти, чтобы вспомнить ответ к ста годам; вспомнить и умереть от горя.  — Папа?.. — Я присаживаюсь за кресло перед столом и испуганными глазами смотрю на него. Впервые в жизни вижу, как он плачет. И это вовсе не «скупая мужская слеза», которая в фильмах так эпично сползает по щеке, а целый град, сыплющийся из открытых глазниц, скатывающийся вниз по морщинам, оставляя соленый след. И та же гримаса печали, ужаснейшая и такая скорбящая, что я сама начинаю плакать — просто потому что плачет отец, да и потому что никто на свете не сможет запихнуть эту дебильную мысль мне в башку глубоко-глубоко, и я не смогу вспомнить её к ста годам и умереть, нет, я осознаю её сейчас и уже умираю, тихо закрываясь в бутоне рук, пытаясь сдержать свои самые страдальческие стоны, которые вырываются из меня, как бы я не кусала пальцы, и как бы кровь не разбавляла мои слезы. Я не вижу Мура, но молю его не подходить ко мне и не вмешиваться, потому что существуем сейчас мы с отцом, наше общее горе, понимание, какого не было никогда между нами, и одна эта гребанная мысль, которую, я уверена, и мой отец тоже пытается упрятать сейчас, после того как услышал её по телефону: «Марк Адамс мертв». А ведь Марк Адамс — это сердце моё.