Suum cuique

Цицерон любовно глядел на свою Слышащую. Она выглядела поистине невинным и чистым созданием, до тошноты непорочным и целомудренным, совершенно не похожим на жестокого убийцу, коим являлась на самом деле. Настолько хрупкая и утонченная, неумеренно изнеженная, что иногда казалось, будто она даже оружие с трудом в руках держит. Но кинжал всегда безукоризненно летел в цель; клинок поражал врага, и бордово-алая кровь разбрызгивалась в стороны. Цицерон готов был глядеть на Слышащую часами, восхвалять ее. Он бы даже отдал за нее жизнь, свою и сотни чужих, если бы только не служил Матушке верой и правдой и целиком не принадлежал ей. Слышащая любила одиночество и была нелюдима, Хранитель же, как бы ему порой не хотелось, наедине с собой остаться не мог — шут всегда был с ним, внутри. Оглушительный, иногда насмешливый и писклявый хохот звучал в голове, нещадно, безжалостно дразнил, переполняя разум безумием. Но в те редкие минуты, когда Цицерон и глава Темного Братства оставались, хохот исчезал, и внутри будто пустело, а несчастный и смущенный Хранитель не мог вымолвить и слова — непослушный язык словно заплетался в узел и даже едкие, но в то же время садистски-забавные шуточки не слетали с него. Раньше такого не было. Лавэллан — так красиво ее звали — и имперец любил это имя, так же крепко, как и имена Отца Ужаса и Матери Ночи. А вот невежественный мерзавец Назир зовет его Слышащую «Лави», и она позволяет! Улыбается редгарду в ответ, и в уголках темных, словно бездна, глаз собирается сеточка морщинок. Это раздражает Цицерона, заставляет вскипать от ярости, он готов плеваться ядом, будто змей, но стоит эльфийке нежно взглянуть на Хранителя, и тот мгновенно успокаивается. Иногда перед сном он шепчет ее имя в кромешной, непроглядной тьме, представляя, что она близко, совсем рядом, готовая принять его любовь, но шут в голове лишь издевательски хихикает, и Цицерон сразу же одергивает себя и начинает ругать, ибо Матушка — его единственная женщина. Он сидел, обиженно насупившись, среди густых зарослей красного и лилового горноцвета. Невдалеке сама Слышащая распласталась в траве, раскинув руки в стороны. Непривычно яркое солнце светило в глаза и слепило, заставляло жмуриться, но казалось, будто Лавэллан это вовсе не мешало — на ее лице отражалось блаженство, она была абсолютно расслаблена. Вокруг витал приятный, легкий аромат горных цветов, царило спокойствие. Видно, не только лесные эльфы находятся в гармонии с природой, но и альтмеры. Ее волосы цвета спелой пшеницы блестели на свету игривых солнечных лучей, горный ветерок обдавал девушку своим морозным дыханием, а она забавно морщилась от необычайного контраста скайримского холода и солнечного утреннего тепла. Хранитель глядел как зачарованный, обняв колени, раскачиваясь из стороны в сторону и тихо завывая некогда веселую мелодию. С его Слышащей можно писать картины — какая же она красивая!  — Чего ты там скулишь? — задорно протянула Лавэллан, не в силах больше игнорировать негромкий, но надоедающий вой напарника. — Иди сюда, я больше на тебя не злюсь. А было за что. Давеча Цицерон имел неосторожность прискакать в ее комнату как раз в тот момент, когда девушка надевала доспехи. Разгоряченный и покрасневший Хранитель тут же вылетел стрелой, сопровождаемый злостным криком и обещаниями скорой смерти. И теперь Цицерон боязливо пошатнулся и окинул ее взглядом, полным неподдельного страха, чем вызвал только беззаботный смешок. — Не бойся, глупенький, — она приподнялась, ухмыляясь, а вот самому Цицерону было невесело. Почему Лавэллан обращается к нему так, будто он — ее ручной зверек? Он, конечно, был рад служить такой хитроумной, ловкой и замечательной Слышащей, но порой она явно слишком груба с ним. Он нехотя подполз на четвереньках и устроился совсем рядом, нахмурившись. Брови его сошлись, избороздив лоб хилыми морщинами, тонкие губы сжались в ниточку, а взгляд уперся в улыбающуюся слишком подозрительно-слащаво девушку. Перед Матушкой и Отцом Ужаса они оба равны, подумалось Цицерону, а это несправедливо обращаться с ним как со слугой… Лавэллан прильнула к нему в тот самый момент, ее горячая ладошка скользнула вверх по его груди, шее и нежно коснулась щеки, успокаивающе погладив. Мужчина затрепетал, все мысли сбились в непростой и запутанный клубок, а хмурость тут же исчезла, и на ее место пришло смущение — обволакивающее, приводящее в замешательство, заставляющее бледные щеки становиться бордовыми. Одежда вдруг стала невыносимо жаркой — то ли солнце пригрело, то ли Слышащая замучила, однако желание скинуть шутовской наряд иссякло, как только Лавэллан обняла его шею свободной рукой, с силой притягивая к себе. Янтарно-медовые очи имперца ошарашенно блеснули из-под опущенных пушистых ресниц. Бывший убийца пугливо упирался, оробевший, а девушка игриво щурилась, сияя томным антрацитовым взором. — Поцелуй в знак примирения, — на выдохе прошептала альтмерка, ласково потеревшись носом о его подбородок, отчего мужчина буквально растаял, как сладкий рулет на солнышке. В его памяти не было такого, чтобы Слышащая вела себя так… по крайней мере, с ним. С одной стороны Хранитель был рад такому развитию событий, но с другой… искренне ли это? Он закрыл глаза в предвкушении ее мягких теплых губ, приоткрыл рот…, а девушка поцеловала его в щеку и звучно рассмеялась, сорвав с головы Цицерона шутовской колпак и надев его на себя. Ветер тут же подхватил золотисто-рыжие волосы, растрепав их в стороны, взъерошив, — они торчали будто драконьи шипы! Глава Темного Братства хохотала звонко, заливисто, как маленькая девочка, схватившись руками за живот и катаясь по траве; бубенцы на колпаке словно подпевали ей, звеня в унисон со смехом. Она будто забыла обо всех проблемах, снежным комом навалившихся на гильдию убийц и постепенно накапливающихся, забыла о старых ранах, неизменно напоминающих о себе, забыла о боли и предательстве, ставших постоянными спутниками. Просто стерла из памяти, вырвала из души хотя бы на время. — Ты что, хочешь, чтобы я поцеловала тебя по-настоящему? — с наигранной серьезностью поинтересовалась она, отсмеявшись, а Хранитель растерянно заморгал, недоуменно вскинув брови. — Не смотри на меня так, я же шучу! А жаль, подумал он разочарованно, когда Лавэллан, пригладив его волосы, отстранилась. Шут в голове ехидничал, издевательски хихикал, отчего хотелось удариться о камень, лишь бы он замолчал, хоть на мгновенье, а лучше навсегда. Сейчас его присутствие раздражало. «Жалкий неудачник», — без устали повторял противный писклявый голос, и слова эти эхом отражались внутри. Всё словно дребезжало, как до предела натянутая тетива. Цицерон крепко зажмурился, встряхнул головой, но ничего не изменилось. Он вновь взглянул на Слышащую. Эльфийка ловко переплетала небесно-лазурные, лиловые и багрово-красные цветки горноцвета с длинными и тонкими травинками, делая венок. Мужчина с интересом склонил голову: она делала это так быстро, что цвета буквально сливались в одно целое, а Хранитель не успевал следить за ними, необыкновенное и завораживающее зрелище приковало его внимание. Но всё закончилось очень быстро — уж очень умело и проворно действовала Лавэллан. Широко улыбнувшись, девушка осторожно надела венок на голову Цицерона, и его тут же окутал сладкий запах горных цветов. Имперец посмотрел на свою Слышащую: сейчас она выглядела умиротворенной и счастливой. Перевел взгляд на губы, чуть потрескавшиеся от морозного ветра. — Слышащая научит Цицерона плести также? — с надеждой полюбопытствовал он, и щеки его зарделись. — Да, — удовлетворенно кивнула девушка, — и еще кое-чему научу…