Свет свечей и лай собак меняют время

Гарри с силой толкнул раму, и настежь распахнул окно. Холодный воздух обжег лицо, растрепал волосы. Подставив ему лицо, он ждал гневного оклика сзади. Тишина. Он даже не задал сакраментального: «что ты делаешь?». Даже если сейчас ему в спину направлен негодующий взгляд, это не заставит его обернуться. Взгляда тоже не было. По крайней мере, негодующего или недовольного. Что ж. Тем хуже. Значит — жалость. Сочувствия или понимания ждать не приходится. Значит, просто жалость. Да пошел ты! Высунуться в окно по пояс и заорать? Просто так. Нарушить тишину и заставить быстрее биться в жилах кровь. Но создавать резких звуков отчаянно не хотелось. Лучше уж запустить вазой в стену. Только молча. На порывы, заставлявшие его тело, голосовые связки и мышцы хоть как-то работать и напрягаться, не хотелось тратить сил. Оставить окно открытым, и уйти вглубь комнаты? И кому он сделает хуже? Сам продрогнет до костей. Тот к прохладе привык. Не испугаешь. Ладно. Окно нехотя закрыл и развернулся. Сидит с книгой, весь углубившись в чтение. Вот только не надо этих дешевых трюков. Закрывающие лицо ровной гладкой тканью черные волосы едва заметно колышутся. Конечно, смотрел в спину. А то ведь открытое окно — тот еще соблазн. А что — хочешь сказать — успел бы? Уже давно научился взгляд его чувствовать, даже если делает вид, что и не смотрел вовсе. А в тот раз, когда думал, что, кажется уже и не чувствует, понял, что недалеко от зеркала стоял. Он через зеркало смотрел. Не шевельнулся даже. Волосы выдают. Больно гладко лежат, краем ложатся на плечо, когда голова чуть опущена. Если бы торчащие, вьющиеся — не выдавали бы. А так ровно, гладко, еще и блестяще. Не от идеальной чистоты, знает уже. Но и не сказать, что от такой уж сальности — просто вот так, по природе. И выдают. Колышутся, укладываются на плечо и, не успев лечь, кончиком пряди закручиваются не в ту сторону. Ну, читай, читай. Вряд ли ты хоть буквы сейчас видишь. Вон как ноги сложены — будто вскочить может в любую минуту. Собран, натянут, как струна. Спина прямая, тетивой звенит в напряженном воздухе. Думаешь, я не вижу? Ноги длинные, в ровных узких штанинах форменных брюк. Одна чуть впереди другой, ступней всей на полу. Не так сидят люди, спокойно читающие в кресле. Не обманешь. Да, вот и буду на тебя смотреть. Да, неприятно тебе. Вот и буду. Специально. Не поднимешь глаз, только кадык дернулся. Сглотнул. Чувствуешь взгляд. А встречаться глазами не хочешь. Ну да Мерлин с тобой. Не хочу смотреть в твои угли отполированные. Гарри прошел по комнате нарочито небрежной походкой, и резко плюхнулся набитым тряпками тюком на пол возле камина. В спину смотришь теперь? Смотри. Быстро надоест. Не тебе? Так мне надоест. Смотри. Любуйся. Могу футболку на спине поднять. Резко так, обеими руками. Там шрам на спине, свежий. От твоего Грэма. Тебе видно будет. Да ну тебя. Сидишь, молчишь. Ну и сиди. Гарри пошуршал полусгоревшими поленьями, чуть шевеля их краем каминных щипцов. Настроение менялось резко. До того резко, что самому плохо становилось. Тошно. Вот секунду назад хотелось нечто такое выкинуть. А теперь мерзко как-то, противно от самого себя. Даже если б кто приобнял — не пихнул бы. Вот так мерзко, да. Уткнулся бы в грудь и просто дышал бы так, в одежду чужую. Вот взять к нему подойти так. Уткнуться лицом в сюртук. Что ж ты мантию не носишь последнее время? Боишься неловкости своей? Иногда, кажется, хотел бы и форму эту свою учительскую снять, чтоб только движений ничего не стесняло. Понимаю. Я вот когда нервничал, тоже рукава до хруста закатывал. Просто все складочки по нескольку раз перекладывал, распрямлял и абсолютной одинаковости на обоих добивался. Ты же свои манжеты эти на полладони не поднимаешь. Сорвать их хочется. Чтобы до запястья, до локтя руки открыть. Не скрывать в рукавах ничего. Вот так и сидел бы. Так тебе это все равно как донага раздеться. Как ты руками шевелишь с ними? Манжеты белые — глазам больно. Особенно на фоне твоей черноты повсеместной. Ну и черт с тобой. Читай. Развернуться резко. Так резко, чтобы застать врасплох. Не дурак, от такого резкого взгляда глаз не опускаешь. Не скрываешь, что в спину смотрел. И книга так же зажата в руках, даже на дюйм вниз не опустил. Задумчивости никакой и не было. Впрочем, чтения — тоже. Ну, скажи, скажи. Что ты мне сказать хочешь? Все равно ведь что-то скажешь. Просто чтобы не думал, что в тупик тебя ставлю своим молчанием. И взгляд сосредоточенный. Таким не читают. Ну что ты хочешь? Что? Хоть глаза опусти демонстративно. Покажи, что тебе на меня противно смотреть. Что я внимания твоего не достоин. Ну что же ты? Вот так, да? Я — мало того, что наблюдаемый, я еще и подопытный. Ты же даже гримасу не сделаешь «что вам угодно?», брови не поднимешь. Вот так и будешь сидеть смотреть. Ну и смотри. Снова резко отвернулся. Все, можешь читать теперь. Вот сейчас просто сдеру с себя футболку эту, и брошу с размаху в угол. А что мне мешает? Вот представь себе — мне жарко у огня. А что мне — тебя стесняться? Ты себя особо не стесняешься. Даже наоборот. Хотя тебе больше чего стесняться есть. Вот и сиди, смотри теперь на мою голую спину. И даже на футболку в углу. Она тоже — часть меня, и ее, как всех принадлежащих мне вещей, опасаться надо? А что? Мало ли. Она ведь прямо как специально — красная. Кто выбирал? Не ты ли? Что? Не верю своим ушам. А вот слух у меня прекрасный. В отличие от зрения. И я легко представляю в пространстве то, что я слышу. Не обернусь. Да, духу не хватит. Можешь ухмыляться, сколько влезет. Что ж такое с тобой случилось? Изменяешь себе? Или это твой ответный вызов? Опять резко развернуться. Только затем, чтобы не дать тебе быть сильнее. Да, так и есть. Воротничок рубашки расстегнут, шейный платок развязан. На сюртуке три верхних пуговицы и так всегда расстегнуты, так положено, а теперь вот и на рубашке. Не видел такого никогда. Шея приоткрыта. Ты себя можешь выставлять напоказ, полностью. Но вот так, частями, слегка — нет. Только полностью можешь, как вызов. Флаг не выбрасывают понемногу. Его разворачивают, и это — сигнал к атаке. Что сейчас? Флаг белый? Зачем? Такая форма атаки у тебя? Для чего? Тонкая, с фарфорово-прозрачной белой кожей, голубоватая от почти невесомых бледных вен, с мягко, но четко очерченными линиями, твоя рука. Под этот полурасстегнутый белый воротничок, и вот так на меня, не отрывая взгляда. На шею, за ворот, медленно так, смотреть хочется — так медленно. Завораживает движение. Как змея скользит, ни одного рывка резкого. Повел чуть шеей, разминая. Еще глаза прикрой. Это жест отдыха, жест расслабления. Почему бы и нет? Почему мне вот сидеть тут на полу, вполоборота, и наблюдать. Ждать каждого нового движения. Прикроешь ты глаза или нет. Не прикрыл. Моргнул только. Дольше чуть. Ладно. Вот теперь точно. Если встать и уйти — я принимаю это. Вызов твой. Твою провокацию. А я не буду. Что более естественно — смотреть на тебя в упор, наблюдать за каждым твоим движением, или вообще тебя не замечать? Вот Мерлин, чем больше думаешь о том, чтобы выглядеть как можно естественней и проще, тем больше выглядишь натянуто и глупо. Совсем не смотреть на тебя? Тогда я точно стесняюсь, неловко мне. А если вот так тебя разглядывать? Это как понято будет? Интерес? Или просто так? Да не знаю я! Теперь меня заставил сглотнуть. Все-таки глаза прикрыл. И не просто так, на мгновение. С наслаждением, с негой. Приятно собственное ласкающее прикосновение? Я ведь тоже не дурак, каким ты меня считаешь. У меня как раз приятели были в школе, любители девушкам головы кружить, хоть мне это не надо было, слышал разговоры. Если человек, с которым ты рядом сидишь, себя касается, да еще вот так, открыто, глядя тебе в глаза, другого варианта быть не может — это жест приглашения. Тебя приглашают повторить это прикосновение, пусть даже не задумываясь об этом. И как мне тебя понимать? Ты свой жест неосознанно демонстрируешь, или это снова провокация? Тогда зачем? Что ты хочешь доказать? И кому? Мне? Я тебе не то, что противен — я безразличен тебе абсолютно. Не верю я в то, что ты вот так с места стал мне свою лояльность выказывать. Или даже расположение. Заинтересованность. Не верю. Какие мысли ты за этим прячешь? Чего хочешь добиться? Ну что ты смотришь на меня? Глаза чуть с поволокой, нега в глазах. Так приятно коснуться собственной шеи? И ведь со стороны наверняка все это выглядит вполне невинно, это только мне кажется. Ну, устал человек в кресле с книгой сидеть, плечи затекли. Дернул воротничок, и слегка размял себе шею. Что тут такого? Вот взгляды не вписываются только. Ненамеренные действия с таким неотрывным взглядом в упор? Ну, давай, говори уже. Или покажи. Чего ты от меня хочешь. Показал. Мерлин великий. Гарри только спустя несколько мгновений поймал себя на том, что с приоткрытым ртом и застывшим выражением лица смотрит на это. Такого просто не может быть. Это какая-то нелепая, неизвестная ему игра. Легкая, едва заметная улыбка на тонких, сомкнутых в линейку губах. Ее можно было бы не заметить, и даже не учитывать, если бы все это вместе не складывалось в единую картину. Взгляд, направленный прямо ему в глаза, полурасстегнутый воротничок и эта легкая, едва заметная улыбка. Сейчас он даже не назвал бы это движение губ его обычной ухмылкой. Полуулыбка человека, прекрасно сознающего то, что он вызывает интерес, что он знает о тебе и твоих желаниях гораздо больше, чем ты сам. Что он мог бы предложить тебе гораздо больше, чем ты ждешь от него, открыть тебе другой мир. Но ему это просто не надо. Не интересно. Незачем. Гарри с трудом сжал губы и сглотнул. Что он хотел показать этим? Как ему вести себя? Просто отвернуться, смотреть дальше на свой камин, сделать вид, что ничего не было? Скользкий путь. Раз и навсегда он даст понять, что его легко смутить, вывести из себя таким вот намеком, откровенным позерством. Это стоит ребенка, но не взрослого мужчины. Все равно, что залиться румянцем при виде картинки обнаженного тела в учебнике. Но Снейп… Уж от кого, а от него он не ждал и близко ничего подобного. С ним всегда было до предела просто. Без намеков и недосказанностей. Эмоции, как они есть. А если их нет — то так, как их вообще нет и не будет. Но не так. Намек? Недосказанность? Гарри с быстротой молнии прокручивал все в голове. Казалось, прошла вечность. Снейп не отрывал взгляда. Конечно, ему забавно вслушиваться в скрип шестеренок моих мозгов, которые он так неожиданно пнул. Он прекрасно понимает, что я ничего не могу понять. И это его забавляет. Что делать? Надо в ответ послать такую же полуулыбочку, не лишенную наглости и самодовольства. «Ты хотел поиграть со мной? Пятьдесят баллов со Слизерина за эту неудачную попытку смутить Гарри Поттера»! Но не успели еще повинующиеся воле мозга мускулы, приподнимавшие край губ для легкой улыбки, дернуться в ответ, он уже понял, что ответа не выйдет. Вернее, то, что покажут сейчас его губы, будет знаком принятия, одобрения, всего лишь ответной улыбкой на улыбку человека, с которым ты делишь кров и быт. Это не станет вызовом, это не будет ответной наглостью на выказанный намек в его сторону. Только знак одобрения. Нет. Взгляды не отрывались друг от друга, Гарри придал своему серьезности непонимания и ожидания. Мерлин, вот такой неотрывный долгий взгляд — это та же медленная, очень медленная, улыбка. Это признание, это ответ, хоть и молчаливый. Принять эту игру? Он мог хотя бы в общем, в нескольких чертах, представить такую игру с кем угодно другим. Но Снейп… С кем угодно, будь то женщина, или даже мужчина, он мог бы в общих зарисовках набросать флирт, кокетство, даже какие-то физические проявления этой игры. Но Снейп… Флирт со Снейпом? Игра в кокетство со Снейпом? Что случилось с миром, если то, что он прочел в этой улыбке краешками губ — именно тот намек, который он в ней прочел. А прочел он правильно. В этом Гарри сомневался все меньше с каждой секундой, что длился поединок взглядов. А это значит… Нет, это просто не может ничего значить. В голове Гарри вновь пронеслись все случаи их столкновения с этим человеком, все издевки, которые отпечатались в мозгу, вся ненависть, которую испытывал к нему Снейп. Даже не ненависть была здесь основополагающей. Ее легко можно было превратить в нечто другое, совсем противоположное. Но была неприязнь, доходящая до презрения. Не может все это в окружающем их аду превратиться разом в интерес, во влечение. Просто не может. Но какие у него тогда причины так вести себя? Пришел утром от Волдеморта, сел в свое кресло, уткнулся в книгу, с час не двигался, будто переваривал нечто, абсолютно для себя неприемлемое, а теперь вот… Гарри с удивлением наблюдал, как мужчина медленно встал, распрямляя затекшее в одной позе тело, и слегка потянулся, разводя руки в стороны. Что все это значит? Снейп не ведет себя так. Или это просто не Снейп. Или не тот Снейп, которого он знал все эти годы. Странные, противоречивые мысли клубком вились в мозгу. До сегодняшнего дня, до этого момента это был все тот же саркастичный, холодный, высокомерный и неприступный слизеринскй ублюдок, которого он так хорошо знал. Сейчас же, словно шелуха с созревшего ореха, в один миг слетела напускная горделивость, перед ним появился просто молодой, в общем-то, мужчина, мало того, что не выказывающий своей ненависти и презрения к нему, так еще и намекающий на некий интерес другого рода. Как все это понимать? Мир сошел с ума? В то, что вызывая интерес к себе, какой бы то ни было, этот человек стремится чего-то от него добиться, Гарри просто не верил. Это не Снейп. Это не его методы. Но ошибиться в этом взгляде, в этих жестах, намеренных ли, или подсознательных, было просто невозможно. Медленно, не переставая смотреть на него, сколько это было возможно, Снейп прошел к двери, и открыл ее перед собой. Даже когда разорвался контакт взглядов, напряжение в комнате не спало ничуть. Казалось, сами тела напряженной ниточкой вибрировали друг с другом. Уже почти шагнув в дверной проем, он внезапно оглянулся, но не просто просверлил мальчишку внимательным взглядом, а посмотрел чуть искоса, из-под завесы черных гладких волос, медленно подняв ресницы. И опять та же легкая, одному ему заметная улыбочка, самым краем губ. Будто «я знаю, я все знаю о тебе. Знаю больше, чем ты думаешь. Не сомневайся. Знаю». Исчез за дверью. Повисла тишина, еще более гнетущая, чем до этого. В камине тихонько потрескивали дрова. Гарри поймал себя на том, что сидит неподвижно, набрав в грудь воздуха, и шумно выдохнул. Мысли носились в голове, как взбесившиеся собаки, кусая друг друга за хвост. Хотелось просто самого себя отхлестать по щекам. Хотя бы для того, чтобы вернуться к тому, что было в голове всего минут двадцать назад. Когда он знал что Снейп— всего лишь его бывший учитель, когда не было даже намека на мысль о том, что он просто мужчина. Мерлин великий! Мысль о том, что ничто в жизни не изменилось, и сегодняшней ночью ему все так же ложиться рядом в постель уже с таким Снейпом, вызвала нервную дрожь во всем теле. Просто сделать вид, что ничего не произошло. Ничего не было такого. Вдруг словно прошибло с ног до головы внезапным прозрением. Взгляд, возле двери. Долгий, из-под приподнятых ресниц. И он вышел. Вышел, предварительно так на него взглянув. Он не оставлял его никогда за все это время. Ни на минуту без присмотра. Они все это время были рядом. Он позвал его… Позвал выйти за собой. Куда-то, в другую комнату. Это же ясно, как день! Конечно! Но куда, зачем? Гарри приподнялся с ковра, и переместился вперед, теперь уже сидя на собственных ногах, упираясь ладонями в коленки. Неееет, я не пойду за тобой…. Мне не нравится этот твой взгляд, и я не двинусь с места. Пусть даже я знаю тебя несколько лет, и знаю, что ты — чертов Снейп, и ждать от тебя чего-то кардинально неожиданного просто глупо, но я все же не пойду. Он прислушался. За полуприкрытой дверью соседней комнаты было на удивление тихо. Гарри выругал себя за то, что потерял привычный контроль над этим человеком, изменил своей привычке следить за тем, где тот находится в данный момент ежеминутно, стараясь надолго не упускать его из виду. Грэм сегодня у Лорда, они одни. Значит, в этом замкнутом пространстве сегодня быть им только вдвоем. Все тело просто выкручивало, он едва не подпрыгивал на коленях возле камина. Любопытство? Хорошо, если ты себе объясняешь все только этим. Блажен, кто верует. Приподнялся на коленях. Прислушался вновь. Тихо. Только подойти к двери. Послушать. Осторожно. Я не на зов иду, я просто любопытен. Ты ведь никогда не оставлял меня самого ни на минуту. А теперь вот оставил. Я удивлен. Да, именно этим все и объясняется. Просунул голову в соседнюю комнату. Пусто. Ушел? Ты точно идиот, Поттер. В этой комнате нет никого, а вот дверь в соседнюю открыта. Приоткрыта. Спальня. Нет, я не пойду туда. Еще чего. Чего бы он ни добивался, я туда не пойду. За приоткрытой дверью метнулась тень. Он там. Опять этот взгляд перед глазами. Он звал. За собой. Явно звал. Я не пойду. Зачем? Ни за чем хорошим для меня взглядом не зовут. Нужен буду — позовет и так. Гарри посмотрел по сторонам, и вышел в соседнюю комнату. Тут же с размаху упал в кресло. Замер. Я просто вышел сюда, я так захотел и вышел. Просто вышел и сижу в кресле? Глупо. Встал, прошелся по комнате. Я не смотрю на приоткрытую дверь, мне там ничего не нужно. Ну, если дверь открыта, я же не могу ее не замечать? Да, я ее вижу. Не более того. Вот взглянул и пошел дальше. Из спальни донесся тихий шорох. Шорох мантии. Так шелестит его мантия, или сюртук, когда он его снимает. Даже не шелест. Этот мягкий, как он знал, приятный на ощупь материал, не шелестит. Но это явно звук снимаемой одежды. Мерлин! Он звал меня за собой? Звал туда, где он снимает одежду? Снейп, за что такое предательство? Ты не человек, ты — учитель. Ты не можешь быть просто человеком. Ты — Снейп. Ты не можешь ни чувствовать, ни вызывать ответных чувств. Зачем ты стал играть в эту игру? Это не твоя игра. Это не твое. Остановись. Это так же абсурдно, как понять, что у него тоже есть все то, что есть у любого мужчины. Снейп не мужчина. Он — Снейп. Гарри закусил губу. Ведь может ему что-то понадобиться в спальне? Он может захотеть что-то спросить? Он просто устать мог, и захотеть спать. Он ведь живет здесь, не так ли? А значит, не надо никаких оправданий тому, что ему нужно в любую комнату здесь. Зайти? Нет? Если его все же звали, и он понял все правильно… Тогда, если он не придет? Это будет значить, что он испугался? Или нет? Или просто не захотел идти следом? А если он ошибся, и его никто не звал? Гарри закусил губу, стоя посреди комнаты и стараясь не смотреть в сторону приоткрытой двери. А что, собственно, терять? Можно подумать, его статусу вечного тугодума и любопытного хама уже что-то повредит. Он с уверенностью взялся за ручку двери. Снейп. Белая кожа, худое жилистое тело. Тонкое, долговязое, безволосое. Переодевается, держа в вытянутых руках свежую рубашку. Замер на пороге, пораженный видением. Ни открыть рот, ни закрыть дверь. — Поттер? Не думал, что вас приводит в такое замешательство вид обнаженного мужского тела. Эта язвительность! Спасибо Мерлину, он хотя бы в брюках! Замер, не сводя глаз с мальчишки. Взгляд стал внимательным. — Что-то не так? Вас что-то беспокоит, Поттер? Медленно, слишком медленно покачать головой. — Вы хотите помочь мне переодеться? — удивительно серьезный, спокойный тон. Ведь это издевательство! А звучит так, будто само собой разумеется! Салазар бы тебя побрал! Чертов слизеринец! Попятился, шагнул назад в коридор. Прикрыл дверь. — Поттер! Так не зовут только из-за того, чтобы поиздеваться. — Вернитесь, Поттер, — даже как-то устало, будто извиняясь за произнесенное ранее, с просьбой разрешить принять свои слова обратно. Просунул голову в дверь. Все так же полураздетым стоит, руки с рубашкой опущены вниз. Осторожный, полный ожидания подвоха взгляд мальчишки. — Зайди. Вошел, слишком аккуратно почти закрыл за собой дверь. Повернулся, постарался смотреть в лицо серьезно, без тени страха от возможно тут же последующей издевки. Но он действительно абсолютно спокоен, серьезен. — Я не шучу с вами, Поттер. Поднял вверх кисть правой руки. Мерлин, что это? Кисть обожжена до неузнаваемости. — Неудачный эксперимент с одним сильным ингредиентом. Вызывает весьма впечатляющие ожоги мягких тканей. Сейчас в процессе лечения, но это займет время. Мальчишка испуганно осматривал руку. Как он не заметил этого там, в комнате? Стоящая пред глазами картинка подсказала ответ — он ведь держал книгу в левой! Правой руки и впрямь не было видно! Мерлин, даже смотреть на это — пробивает дрожью где то внизу, по ногам. — Как видите, процесс переодевания весьма затруднен. Гарри стало даже не по себе. Человек обращается к нему за помощью. А он… Сделал шаг вперед. Молча. Стараясь не смотреть ни в глаза, ни на изуродованную руку. Так же молча взял из его рук рубашку. Снейп не сводил с него внимательного, изучающего взгляда. — Я не смею просить вас о большем, Поттер… Гарри медленно поднял глаза вверх. Он ведь немного, совсем немного ниже. Но все же черные, пронзительные глаза — немного свысока. Никогда не был так близко… Хотя когда он вообще был близко к Снейпу? Все гиппогриффы магического мира — к обнаженному Снейпу… Какой он… он же реальный…он из плоти и крови… Странно, более чем. Снейп— реальный обычный мужчина, в обычной одежде, и он… тоже может быть хоть в чем-то слабым?.. О чем ты сейчас думаешь, Поттер? Это мужчина, твой учитель, пусть и бывший, твой враг и человек, которого ты ненавидишь с детства. Почему сейчас все это как бы со стороны? Поттер, ты что — настолько голодный в своем юношеском воздержании, что тебе все равно, чье тело перед твоими глазами? — Что я должен сделать? Голос сверху. Это потому, что моя голова сейчас опущена? — Вы мне ничего не должны. Я могу только просить вас. Если моя просьба не вызовет в вас чувства отвращения или брезгливости… — Я не брезглив… Ну, кто тебя за язык тянул? Это ведь можно счесть обидой. Хотя бы подними свои эти дурацкие глаза и посмотри человеку в лицо! Он тебя не съест! Посмотрел. Как же тяжело говорить под этим взглядом! — Что мне сделать? — Мне необходимо очистить кожу хотя бы немного… Яд вызывает некоторую интоксикацию организма. Поражающие вещества выводятся на поверхность тела, и это угрожает кожным покровам. Я сменю одежду. Но это не решит проблемы… Гарри удивленно поднял глаза. Черные напротив были на удивление серьезны. — Руку нельзя мочить несколько дней… — Вы хотите…чтобы я… — Если это не будет вам противно, Поттер. Я всего лишь прошу обтереть меня мокрым полотенцем, губкой. Чем угодно. Если я оставлю этот процесс без внимания, лечение очага инфекции затянется на месяцы. Гарри плотно сжал губы. — Я сделаю что нужно. В ответ сверху раздался не лишенный тяжести вздох. __________________________ Прошел в ванную, почему шел впереди — сам не понял. Но слышал дыхание сзади, и как будто кожей чувствовал наготу другого тела. Специально не оборачивался, не смотрел на него. Мерлин, ведь нужно касаться его, касаться кожи, быть совсем близко. Главное — не стушеваться в его присутствии, не вызвать этой снисходительной ухмылочки. Он ведь прекрасно знает, что я не откажу ему, что я все сделаю. Есть повод язвить сколько влезет. Открыл воду, увидел на краю ванны оставленную губку. Смочил водой, намочил руку. Мгновения тянутся вечность. Надо оборачиваться, надо встречаться с ним взглядом. Надо касаться его. Впервые в жизни коснуться его. Надо. Гарри отжал губку, повернулся. В глаза смотреть не придется. Глаза слишком высоко от того, что перед его взглядом. Маленькое, узкое помещение ванной. Они вдвоем в этом узком пространстве, едва размещаясь, совсем близко. Гарри поднял глаза прямо перед собой. Плоский живот, запавший мраморно-белой аркой от выступавших ребер до пояса брюк, впадинка пупка. Глаза — чуть выше. Такая же белая, для его сухощавого тела неожиданно широкая грудь, чуть выступающие полукружья грудных мышц с кажущимися беззащитно-нежными светлыми сосками. Рваная полоса неаккуратно стянутого шрама через всю грудину. Резкий размах ключиц, напряженная линия горделиво развернутых плеч. Оказывается, вот какой ты, мышь летучая. Вот какой под всем этим своим черным саваном. Молчит. Смотрит сверху вниз и молчит. Гарри осторожно поднял руку, коснулся мочалкой груди. Заметил движение рук с обеих сторон — полотенце обернуло бедра, чтобы не мочить брюки, край заткнут за пояс. Снова замер. Он дышит вообще? Медленно провел губкой по груди, животу. Капли воды стекали, поблескивая в неровном свете магического огня, оставляя длинные дорожки на коже. Периодически смывая губку в воде, прошел по бокам, вернулся к шее. Вытирать грудь особенно тяжело. Даже боковым зрением улавливается его направленный вниз внимательный взгляд, и надо делать абсолютно отрешенное лицо, будто этого совсем не замечаешь. Даже не замечаешь того, как касание губки к напряженным от перепада температур соскам вызывает тонкую дрожь мышц живота. Руку с губкой равномерно, с ровной периодичностью, обдает прохладным потоком воздуха. Все— таки он дышит. Глубоко, спокойно. Провел губкой вокруг шеи. Он даже приподнял подбородок, сбросил назад черные пряди. Как это непривычно, они же шею щекочут. Как ходить с такими? Не убирает, не стягивает сзади лентой. Просто распущены, лежат на плечах, чуть завиваясь кончиками внутрь. Так мягко скользят, почти не разделяясь даже на пряди, будто влитые в одну темную материю, отрез матово отливающего шелка. Плечи. Развернутые в ровную линию, широкие для его худой фигуры. Казалось, что сейчас, раздетым, он выглядел даже мощнее, чем казался в одежде. Хотя худоба все равно разительная, будто так юношей и остался. Тонкий, стройный, высокий. А ведь ему… сколько ему? Нет и сорока. Мерлин, он ведь молодой совсем… Внезапно какое-то движение, не то недовольное, не то насмешливое, привлекло взгляд Гарри раньше, чем сам успел понять это. Вскинул взгляд в лицо. Резко, как выстрел. И замер. Просто замер, сжимая в руке плачущую на пол влажную губку. Что с его глазами? Они будто подведены сурьмой, зрачки расширены, блестят неправдоподобно опасным блеском, он смотрит внимательно, изучающе, сузив глаза почти до щелок. Гарри просто физически ощущал, как его затягивает в воронку этого взгляда. Слегка приподнял бровь. Удивленно. Только этим и вырвал из бездны. Встрепенулся. Надо просто делать свою работу. Намочил губку снова, зашел за спину. Он сделал пару шагов, поворачиваясь. Мерлин великий! Вот это зрелище! Спина — кто бы сказал, что худой и нездорово — бледный зельевар обладает такой красотой. Не понял сам почему именно, но зрелище показалось просто удивительно красивым — белая кожа, проступающие «крылья» лопаток, крепкие мышцы от шеи до плеч. Чуть сутулый. Как ни странно, это придает какой-то чувственности, хрупкости силуэту. Появилась рука, заведенная за спину. Так легко, непринужденно, легким жестом. Тонкие, длинные пальцы несколькими сгребающими движениями собрали волосы, подняли вверх, к макушке. Невольно задержал взгляд на одной оставшейся черной пряди на прогнувшейся выступавшими позвонками задней поверхности шеи. Гарри осмотрел спину, осторожно провел губкой по коже. Вся спина покрыта тонкими, длинными шрамами, похожими на следы от плети. «Что это такое? Неужели действительно плеть?» — Да, это плеть. Чуть не подпрыгнул от неожиданности. Рука, прижатая посредством губки к его спине, ощутила вибрацию голосовых связок. Глухой голос из-за плеча. Ну, вот и все. Со своей задачей справился. Не пришлось ставить себя в неловкое положение, его даже не удостоили пары язвительных замечаний. — Все. Положил губку, вытер руки полотенцем. Молчит. Обернулся, посмотрел на него. Смотрит так же внимательно, будто изучает. — Я очень признателен вам, Поттер. Глаза встретились, Гарри едва отвел взгляд — цепляло в воронку сразу, с ходу. Нет уж. -Я могу идти? -Да. От этого «да» не по себе просто как-то. Голос. Почему? Не удержался. Посмотрел в глаза снова. Что такое с его глазами? Почему кажется, что они заполняют все свободное пространство? — Что с вашими глазами, сэр? Он обернулся из-за плеча уже, посмотрел внимательно. Снова спина, эти полосы. Кто хлестал его плетью? Зачем? — А что с моими глазами? Гарри неопределенно пожал плечами. Как он может объяснить это? — Я не знаю. Что-то… Они выглядят странно… Долгий взгляд, повернулся к умывальнику, поднял голову к зеркалу. Придвинулся ближе. Отодвинулся, прищурился. — Я понял, что тебя смутило. Мои зрачки расширены. — Сэр? — Зелье на основе белладонны. Расширяет зрачки. — Зачем? Повернулся, чуть склонил голову набок, прищурился. — Поттер, почему ты носишь очки? — Я уже не ношу очки. — Раньше носил. Почему? — У меня плохое зрение. — Вот и у меня оно плохое. — ??? — А ты думаешь — сидеть все свое свободное время над книгами — значит только добавлять своему зрению остроты? — Я никогда не видел, чтобы у вас были проблемы со зрением… — Потому и не видел. Беладонна вызывает повышение глазного давления,что в свою очередь, расширяет зрачки. Это подготавливает глаза к лечебному настою. Я делаю его сам. Гарри задумчиво поджал губы. — Ты не представляешь даже, в каких условиях приходится зачастую читать. Да и вообще работать. Что тебя смущает? Гарри смотрел недоверчиво, чуть искоса. — Но если вы делаете его сами, давно…Почему не поняли сразу, о чем я? Медленно опустил глаза, смерив мальчишку долгим несколько рассеянным взглядом. Повернулся к зеркалу, и внимательно, будто впервые, вгляделся в черты собственного лица. — Я не обращал внимания на внешний эффект, производимый зельем. Процедура привычна для меня, не составляет труда выполнять ее просто между делом. — Но вы же смотрите на себя в зеркало… — Я не смотрю на себя в зеркало. Я же сказал — закапать пару капель зелья в глаза можно, не прибегая к помощи чего-либо. Гарри внимательно смотрел на него. Чуть приоткрытый рот и почти не мигающие глаза. — Ну что вы опять не можете понять, Поттер?