Свет свечей и лай собак меняют время

— Поттер, если бы вы так изучали Зельеварение на уроках! — Слахгорн треплет меня по затылку. Я натянуто улыбаюсь. Друзья не понимают меня. Как можно забрать не приходящего в себя больного в какой-то заброшенный домишко в магловском пригороде, выложить сумасшедшие деньги за сиделок, постоянные визиты лучших профессоров, и проводить все свое время у его постели с Высшими зельями и другой подобной литературой в руках? Нет, я не хочу поразить его знанием Высших зелий. Я хочу найти что-то, что поможет мне поднять его на ноги. Я подолгу разговариваю с ним. Сижу у его кровати, на самом краешке, и рассказываю ему обо всем, что творится в моей душе. Я никому не позволяю прикасаться к нему. Сиделке разрешено заниматься процедурами, делать ему уколы. Ухаживаю за ним, вливаю в рот зелья, меняю на нем одежду я сам. Его лечат и магглы и маги. Я собрал все вместе. Так надежнее. Слахгорн консультирует меня, и я постепенно приноравливаюсь самостоятельно делать для него зелья. Я снова вернулся в наш дом, мы снова вместе здесь. Это было так важно, так нужно для меня, что я не раздумывал ни минуты. Деньги ничего не значат. Его жизнь значит все. Каждое утро я просыпаюсь рядом с ним, коротко касаюсь его щеки губами, шепчу в его волосы, рассказывая ему о том, как он мне нужен, как я жил без него, какой я был дурак, что не понял этого тогда, еще давно. Я расчесал его волосы. Я так часто проводил по ним ладонью, что ощущаю это прикосновение даже в своих снах. Иногда я сержусь на него. За то, что слонялся где-то все это время, не давая даже знать, что выжил, что цел. В такие минуты я намеренно закатываю левый рукав его рубашки, и выставляю напоказ едва различимый след Темной Метки. Я знаю, что это заставило бы его выйти из себя. Я разбираю заросший шиповником и побегами молодых кустов небольшой зеленый садик у самого дома. Он крошечный, но так густо порос травой, что работы с ним мне хватает на каждый день. Я загоняю себя работой до изнеможения, едва оставляя время на обед и уход за ним. Понимаю, что так не даю себе впасть в уныние, отчаяться, занимая себя тяжелой и однообразной работой. Я немного привел в порядок дом, но ничего не красил и нигде не стучал. Осторожно разобрал завалы старых вещей, купил дорогой кофейный сервиз и поставил его в вымытый мною буфет. На вопросы друзей зачем, отвечал, что это — для него. Он любит кофе и будет рад красивым чашкам, молочнику, сахарнице. Друзья смотрели на меня с сожалением, я явно видел на их лицах, что они едва сдерживаются, чтобы не покрутить пальцем у виска. Дескать, если даже Снейп очнется, вряд ли он будет пить с тобой кофе из купленных тобою чашек. Когда-то, кажется — так давно, он сказал портрету Слизерина, что не надеялся увидеть осознанный взгляд моих глаз, не давал себе пустой надежды. Просто делал то, что надо было делать. Я вспоминаю его слова сейчас. Я понимаю его. Если бы мне сказали с полной уверенностью, что он никогда не придет в себя, я бы остался с ним наедине в этом доме. Утром целовал бы его в небритую щеку, вечером рассказывал бы, что видел за день, говорил бы о своих чувствах к нему, обнимал бы его на ночь. Иногда мне снится, что так и будет. Что мне никогда не увидеть больше его глаз. Я вскакиваю в кровати в холодном поту, нахожу его рядом под одеялом, прижимаюсь всем телом и засыпаю. В доме под сенью багряных листьев проходит две недели. Я заканчиваю просматривать толстенный том «Применения зелий в медицине», но ничего путного не нахожу. Гермиона появляется каждый вечер, аппарируя к порогу, и загоняет меня спать. Спать я иду с радостью. Ночи я провожу, сжимая его в объятиях. Сегодня уже шестнадцатый день моей борьбы с его временной ямой, с самим собой, с его упрямством. Я оставляю только сиделку, иду на кухню, наскоро впихиваю в себя бутерброд и возвращаюсь наверх. Я ложусь рядом с ним на нашу кровать, прижимаюсь к его руке с синими пятнами от уколов и шепчу в его шею: — Возвращайся домой, Северус…