Свет свечей и лай собак меняют время

С того дня я не видел его. Сколько прошло времени? Я не знаю. Я сбился со счета. Каждый день я писал ему письма. Я писал много, подолгу сидя с пером в выпачканных чернилами пальцах. Я писал о том, что знаю, знал всегда, что Северус Снейп — не белый лебедь. О том, что каждый из нас, переживший войну, так или иначе — убийца. О том, что я знал, кого я ждал тогда в засыпанном листьями домике. О том, что, несмотря ни на что, всегда буду любить его так же сильно, как в тот день, когда он своим пытливым взглядом заставил меня вздрогнуть от боли в шраме, пока я стоял в очереди к распределительной шляпе. О том, что выбору, сделанному мной однажды, я буду верен до конца. О том, что счастлив тем уже, что он был в моей жизни. О том, что он дал мне понять, что такое любовь. Не влюбленность сквозь розовые очки, когда видишь все в радужном свете, а любовь, которая примет тебя любым. Я писал каждый день, и каждый день Хедвиг возвращалась, принося мне мои письма нетронутыми… ___________________________________________________________________ Я медленно брел по улице, распихивая носками кроссовок кучки багряных и желтых листьев на аллее. В ушах — наушники от плейера. Музыка грустная, под стать осени. С некоторых пор мой трек-лист заполнен только такой. Я не грущу под нее. Я думаю. Вспархивающие передо мной голуби поднимались в небо, воркуя и разрезая шелестом крыльев звучащую только для меня тишину. Я почти не смотрел по сторонам, опустив голову вниз. Иногда выехавшая вперед коляска или бегущие друг за другом дети заставляли меня оглядываться вокруг. Лавочки были почти пусты. Несколько пар, матери с детьми, прохожие, выгуливающие собак. Я поднял глаза вверх, и пробившийся между листьями ало-золотой кроны резкий солнечный луч ударил мне прямо в лицо. Я зажмурился, даже кокетливо поморщил нос, и снова перевел взгляд на аллею. Завернул в очередной поворот, всматриваясь в самый конец дорожки, где аллею пересекала другая улица. Здесь людей было еще меньше. Мужчина с газетой, и молодая девушка с маленьким ребенком. Я остановил взгляд на ребенке, кружащемся по аллее загадочными петлями, вычисляя собственную траекторию пути, чтобы избежать столкновения с подвижным малышом. Мужчина, закрытый газетой до пояса, не обращал внимания на происходящее вокруг. Улица, на которую я выйду сейчас, потом еще одна, и я — дома. Уже предвкушая, как сниму с себя пыльные джинсы, и сделаю себе кофе, банка которого ощутимо оттягивала лямку моего рюкзака, я в последний раз бросил взгляд назад, и устремился к перекрестку. Все произошло настолько быстро для моего заторможенного осенней дремотной неторопливостью сознания, что я прокручивал в голове каждый добавляющийся к видению кадр снова, прежде чем отсмотрел предыдущий. Несколько шагов по аллее, ребенок со всех ног бежит почти в мою сторону, я чуть торможу движение, боясь столкнуться с ним на пути, в это время мужчина медленно опускает газету… Я встречаюсь с ним взглядом… Простой кофейный свитер, черные брюки, распущенные темные волосы до плеч… Он — осень. Он — сама эта осень. С шуршащими листьями, горьким запахом костров, усталым поблеклым солнцем, с полуоблупившейся краской на выцветших за лето лавочках… Луч солнца снова бьет мне в глаза, я чуть отвожу голову, не смея отвести взгляда. Он встает, плавными движениями переламывает на руке газетный лист, кладет его на лавку, туда, где только что сидел. Я стою, не в силах пошевелиться. Кто когда сделал его таким красивым? Он изменился? Нет, пожалуй. Разве что непривычное спокойное выражение глаз, непривычная одежда. Я едва сдержал себя, чтобы не закрутить головой по сторонам — неужели люди вокруг не видели, как совершенно то, что вижу сейчас перед глазами я? Между нашими застывшими фигурами прошла парочка. Девушка едва скользнула по нему взглядом, явно не найдя ничего интересного. Мое сердце прыгало в груди, я боялся, что его попросту слышно на пустынной аллее. Он не был лишним здесь, среди совсем непривычного для него мира, он не казался изгоем посреди города в своей простой непритязательной маггловской одежде. Но все же, то, что стояло для меня все это время за его спиной, никак не давало мне воспринимать его как простого мужчину в простом кофейном свитере… Он шагнул вперед, и стал всего в паре футов от меня. Я медленно вытащил из ушей наушники, спрятал их в карман джинсов. Раньше, чем его губы приоткрылись, я понял, что для меня сейчас очень важно то, как он назовет меня. По имени? По фамилии? Или вообще никак не назовет? — Гарри… — ну как он может произносить мое имя так, что я просто млею от этих звуков, прикрываю глаза, как от прыгающего в глаза солнечного зайчика. Я мог бы спросить, что он делает в центре Лондона, что он делает на аллее, по которой я почти каждый день гуляю в вечернее время, но я просто молчу. Смотрю на него и молчу. Он понимает все и так, он и так читает все в выражении моих глаз. — Ты забыл, что имеешь дело с бывшим шпионом, — тихо произносит он, и я вижу на его губах нечто, — Мерлин, — люди называют это улыбкой? Хотя глаза не смеются, но в них нет и той боли, которая всегда не давала мне спокойно смотреть в его черные тоннели подолгу, в них только усталость, безмерная усталость. Видимо, вызванные собственной неудачной шуткой ассоциации затрагивают что-то в нем, и он опускает взгляд, улыбка сходит с его губ. — Ты… — я неловко развожу руками, — здесь. Зачем? Он делает еще шаг вперед, ко мне. Все же он так и останется чуть— чуть выше. — Наверно… — ему тоже тяжело говорить. Я чувствую это так, будто вижу сейчас себя его глазами, — наверно, я научился спать без кошмаров… Он смотрит мне в глаза, и чуть смущенно добавляет: — Почти… Я вслушиваюсь вглубь себя. Бывает такое, что тебе дали то, чего ты так хотел, а тебе уже не надо. Ты смотришь в глаза того, кто смотрит на тебя с нежностью, и понимаешь, что в твоем сердце пусто. Что место, которое ты занимал всем этим, выгорело дотла. Что в ответ на сияющую улыбку, обращенную к тебе, ты можешь ответить только тихим «прости»… Я вслушиваюсь. Я пытаюсь понять себя. Я сейчас грустно улыбнусь, покачаю головой, и просто молча пойду дальше, потупив взгляд на опавшие листья? Или нет? Я слушаю себя, потому что этот миг — решающий. Именно сейчас я не солгу себе. Я должен понять себя. Я поднимаю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Он понимает, что я чувствую сейчас, он видит все это в моих глазах. Он ждет. Он позволяет себе просто стоять и ждать. Ждать, что я решу. Я сбрасываю со спины лямку рюкзака, растягиваю тесемки, и роюсь в недрах мешка на ощупь. Наконец, выуживаю банку кофе, и показываю ему. — У меня есть только это. Ты же наверняка не пьешь растворимый? Он смотрит на меня, и я вижу на его губах улыбку. — Я научусь… Как ты сказал тогда, давно? Осенью все только начинается…