Свет свечей и лай собак меняют время

Мы вместе уже два месяца. В моей холостяцкой квартире на окраине Лондона он продержался от силы дня три. Потом заставил меня собрать свои вещи и расплатиться с хозяйкой до конца недели. Когда он разобрал мое бурчание по поводу того, что он не любит маггловские жилища, заявил мне с неприсущей ему откровенностью, что дело не в месте, где я живу, а в самой этой квартире. Когда я услышал, что он не может находиться здесь, дышать этим воздухом, потому что маленькая квартирка пропитана моим одиночеством, тоской и безысходностью, я думал, что упаду от потрясения. А потом потерял дар речи еще раз, когда он заявил со свойственной ему язвительностью, что если я принимаю его в свою жизнь, ему ничего не остается, как принять меня в свою, и мы будем жить в своем собственном доме. Я даже предложил ему вернуться в тот наш домик среди леса. Но в ответ услышал, что тот дом — это для него такая же одинокая квартира, как для меня — эта. Я понял, что он хотел сказать — он приходил туда после меня, проведшего в доме несколько дней с горестными мыслями о нем, он лежал там раненным, он бережет в памяти те пятнадцать дней, что мы провели там, и не хочет возвращаться к ощущению угрозы и неминуемой смерти. Прошло две недели с тех пор, как мы въехали в маленький, но очень уютный домишко, по общему решению остановившись на окраине Хогсмита. Здесь нас не будут доставать излишним вниманием, но позволят быть самими собой. Обустройство закончено, но мы старательно делаем вид, что нам есть еще, что приводить в порядок, что не все вещи еще заняли свои места, что мы вообще, черт подери, до одурения заняты домом. На это нет сил смотреть. Мы по-прежнему спим в одной постели, это уже привычка. Только ложимся в нее, изображая крайнюю усталость, отворачиваемся друг от друга, и долго лежим, глядя в темноту перед собой. Воздух в доме искрит напряжением. Мы порывисто вздрагиваем оба, случайно соприкоснувшись руками в закатанных до локтя рукавах, разбирая книги. Мы не смотрим друг другу в глаза за завтраком, обедом и ужином, мы не застегиваем друг на друге даже пуговиц. Я понимаю, что взрыв неминуем, и жду его со страхом… и надеждой одновременно. Мы разбираем его немыслимую библиотеку, собранную из всех мест, где ему приходилось работать, когда из коридора доносится нетерпеливый стук в дверь. Переглядываемся, оба знаком даем понять друг другу, что никто из нас никого не ждал — я пожимаю плечами, Северус кривит губы. Я кладу книги на полку, но он дает мне еще один знак, призывая оставаться на месте. Мы так привыкли говорить друг с другом языком жестов, что понимаем друг друга по взгляду. Он открывает дверь сам, и я слышу громогласный вопль, возвещающий о том, что Северуса кто-то «давно и безрезультатно искал». Я не мешаю им, прикрывая дверь библиотеки, но он вводит в комнату светловолосого улыбчивого мужчину, собираясь познакомить нас. Я невольно замираю, представляя лицо мужчины, вытягивающееся в треугольник с отвисшим подбородком, когда Северус представит меня. Думаю, в магической Британии нет человека, который не знает Гарри Поттера. Но моему желанию не суждено сбыться. Кладя руку мне на плечо, Снейп сдержанно произносит: — Это — самый дорогой для меня человек. Гость внимательно смотрит на мой лоб. — Но ведь это — Гарри Поттер! — восторженно восклицает он. — Да, — я протягиваю для пожатия руку, и гость долго и с вдохновением жмет мою ладонь. Они уходят в гостиную, и я оставляю их вдвоем за бутылкой вина, которую приношу для них из буфета. Прикрываю дверь в гостиную и библиотеку, возвращаясь к книгам. Через некоторое время слышу, как захлопывается входная дверь, как они прощаются, слышу шаги Снейпа в коридоре. Он открывает дверь библиотеки и возникает на пороге. Я чуть оборачиваюсь назад, скольжу по нему взглядом, и вновь сосредотачиваюсь на книгах в своих руках. Он подходит, и я понимаю, что что-то не так. Он не появляется рядом со мной. Он останавливается за спиной, и стоит так близко, что я ощущаю его дыхание в свой затылок. Сердце подпрыгивает и начинает биться у горла. Я пропускаю вздох, и тяжело сглатываю. — Старый друг? — спрашиваю я и краснею от собственной глупости — именно так он и представил гостя. Он не отвечает. Обвивает крепкой рукой мою талию, и притягивает к себе. Я мгновенно закрываю глаза, когда он прижимается губами к моей шее, ероша носом волосы, и выпускаю из рук стопку книг. Он смеется в мое плечо, бросает взгляд вниз и тихо шепчет: — Я никогда не научу вас обращаться с книгами, Поттер. Мне все равно, буду ли я когда-нибудь обращаться с ними должным образом. Я замираю под его лаской, едва сдерживаясь, чтобы не застонать, когда он играет языком с моим ухом. Чертова дурацкая натура. Ты не можешь не испортить все, да? Я не хочу этого, но слова вырываются сами. — Ты можешь прикасаться ко мне только после бокала вина? Он на миг замирает. Я изо всех сил зажмуриваюсь, готовый собственноручно отхлестать себя по губам. Сейчас он уйдет. Сейчас я снова останусь один в этой комнате. Только он уже не вернется так быстро. Рука исчезает с моей талии. Я закусываю губы, и зажмуриваюсь еще сильнее. Он обходит вокруг меня, переступая через лежащие на полу книги, и его взгляд останавливается на моем лице. Секунда — теплые пальцы берут меня под подбородок и он поднимает мою голову вверх. Я понимаю, что теряю все, и резко распахиваю глаза. Он смотрит на меня, задумчиво и… нежно. — Я не пил. Ты хотя бы спрашивай, прежде чем предлагать гостям спиртное. Я смотрю на него, смотрю, пока еще могу различать перед собой наклоняющееся ко мне лицо. Потом мне уже все равно. Он обнимает меня, толкая к себе, я обвиваю руками его шею. Он целует меня, как делает это всегда — властно, долго. Я повисаю в его объятиях безвольным сгустком неги и желания, а он все целует меня, ласкает языком мои губы, торопливо изучает им мой жадный рот, вбирает мою нижнюю губу своими губами, пьет меня до одурения, до темных кругов перед глазами. Я уже не могу дышать, а он не останавливается ни на минуту. Руки с ловкими длинными пальцами поднимают мою футболку, скользят по спине. Я не могу сдержать стонов, я выдыхаю их прямо в его раскрытые губы. Он ласкает меня так неторопливо, так умело, что я зачастую не понимаю, где именно сейчас его руки. Каждый дюйм моего тела отзывается на его прикосновения, покрывается гусиной кожей и трепещет. Я не могу оторваться от его губ. Сейчас он занят мной, моим напряженным телом, а я отвечаю на его поцелуи, неловко пытаясь повторить движения его языка. Когда он спускается по моей спине на талию, и запускает пару пальцев в выемку между поясом джинсов и моими ягодицами, я исторгаю из себя такой стон, что он невольно смеется куда-то в уголок моего рта. Я понимаю, что земля уходит из-под ног, но мне все равно. Ощущаю под спиной корешки книг и мягкий ворс щеточки для пыли. — Северус, — шепчу я, ерзая спиной по ковру, — здесь? Он приподнимается, смотрит на меня с улыбкой. Я смотрю в его темные глаза, и впервые за все время ловлю в них какие-то новые, незнакомые искорки. Он пленителен с этими бесенятами в глазах, и я не могу оторвать восхищенного взгляда от его живого, словно подсвеченного изнутри, лица, чувственно приоткрытых губ, подрагивающих ресниц. Он излучает такую разящую похоть, что я цепенею под коварным взглядом прищуренных проницательных глаз. Напряженную плоть в джинсах пробивает сладкой судорогой нового толчка горячей крови. Он наклоняется, берет меня на руки и несет в спальню. — Я же не девушка, — смущенно бормочу я. Но его мои слова не трогают. — Ну и что?— иронично восклицает он, глядя прямо перед собой, прерывая все мои возражения своим обычным коротким «я так хочу». Наша большая, даже слишком большая для нас двоих кровать. Он опускает меня на покрывало, и не давая мне опомниться, стаскивает с меня футболку. Я извиваюсь под его ласками, я не могу разобрать, где его руки, где губы, чем он сейчас ласкает меня, что касается моих губ, напряженных сосков, низа живота в полурасстегнутых джинсах, мочек моих ушей, всей поверхности моей шеи, ступней босых ног. Я замираю и изумленно распахиваю глаза, когда, парой рывков вытряхнув меня из джинсов, он кладет теплую ладонь на мой пульсирующий напряженный член. Я протягиваю руки к нему, неловко стягиваю с него рубашку, и он позволяет мне целовать свою грудь, плечи. Его поцелуи в ответ то невесомы, то болезненно — чувствительны. Я не знаю уже, чего ждать от его губ в очередном месте своего тела — легкого поцелуя или ощутимого укуса. Поцелуи спускаются все ниже, я ощущаю кожей его нетерпение. Когда он стаскивает с меня боксеры, я готов царапать его спину от сумасшедшего возбуждения. Мне хочется, мне просто необходимо потереться об него, толкнуться куда-то ему в руку напряженной плотью. Я поднимаю бедра так отчаянно, что он снова смеется. Наклоняется и берет губами мой член. Я вскрикиваю, тело пробивает дрожью, заставляя меня выгнуться ему навстречу. Я забываю о всяком трепетном и уважительном отношении к нему, отчаянно вцепляюсь пальцами в его волосы, и с силой вколачиваю член ему в рот. Он все смеется, будто впервые получив на это разрешение. Мне все равно, что он делает со мной, и я повинуюсь его крепким рукам, как кукла. Он переворачивает меня на живот, я ерзаю бедрами по покрывалу, стремясь хоть так продолжить прерванное удовольствие, и бесстыдно поднимаю ягодицы. Он не спешит, хотя я четко ощущаю кожей упирающийся мне в спину твердый член. Мерлин, когда он успел раздеться? Ласкает меня, доводя до безумия, процарапывает ногтями мою спину, ощутимо больно кусает напряженные ягодицы. Я извиваюсь под ним, замирая от наслаждения, когда моя задница приникает к его животу, ловлю своей плотью твердость и бархатную шелковистость его члена, топлю в складках одеяла свои стоны. Он целует и исследует языком мою спину, раздвигая коленом ноги, теплыми пальцами изучает вход. Я тычусь лицом в покрывало, и издаю долгий протяжный стон, когда его скользкие пальцы проникают внутрь. Мне хорошо, мне так хорошо, что я не могу дышать, я не могу стонать, я не могу двигаться. Пальцев становится больше, и меня снова прорывает. Я подаюсь назад, к нему, стискиваю зубы от боли, когда пальцы сменяет твердая плоть, перевожу дыхание, прикусываю зубами покрывало, и сжимаю в сведенных судорогой кулаках наволочку. Он улыбается, он смеется в ответ на мои стоны, мои ругательства и крики наслаждения. Я не могу контролировать себя. Я кричу, я пытаюсь прижать его к себе ногами, руками, я ловлю его рот жадными искусанными губами, вцепляюсь пальцами в его волосы, тяну его к себе. Он дает мне расслабиться, обхватывая рукой мой член, и делая несколько коротких движений. Потрясенный новым наслаждением, я впускаю его свободнее, и мне уже кажется, что он проник в меня целиком, от горячих губ на моей шее, до прижатой его ногой ступни. Я кричу, насаживаюсь на него с сумасшедшей силой, я прижимаю его к себе, я принимаю его в себя, принимая его в свое тело, в сердце, в каждую свою мечту и воспоминание. Он внезапно замирает, поворачивает к себе мое лицо. — Что с тобой? — в его голосе — тревога и страх, — тебе больно? Я концентрирую на нем абсолютно безумный взгляд, и поднимаю брови в немом вопросе. — У тебя на лице слезы... Я подношу руку к лицу, стираю не замеченное мной сумасшествие, и счастливо улыбаюсь ему. Тянусь губами к его губам, и он приникает ртом к моему приоткрытому рту. Я подаюсь назад, толкаюсь к нему, сжимаю его руку на своем члене, и судорожно выгибаясь, кончаю на его пальцы, теряя свой мучительный стон в его дыхании. Он вздрагивает, делает еще несколько сильных толчков, и без сил падает мне на спину. Мы распадаемся на покрывало двумя обессиленными пустыми телами, я тянусь к нему, приникаю губами к влажным волосам на его шее. — Я люблю тебя… Он подтягивает меня к себе, сжимает в объятиях и тихонько целует в макушку. Я устраиваюсь на его плече, совершенно не ощущающий себя от безудержного счастья, и шепчу куда-то в его плечо: — Мы ДОМА…