Glade. Год третий.

Затхлый и плесневелый воздух крепко ударяет в нос, вышибая слезы. Тяжело плавающие по комнате пылинки тонкими бликами ловят грязный свет ламп. У правой стены, чудом не разваливаясь, сереет наполовину прогнивший маленький трехногий столик. Слева вяло поник язык заляпанных отклеившихся обоев, теперь обнажающий бурые доски, неловко сбитые поперечной балкой. Кое-где в углах навалено грязное тряпье вперемешку со всяким мусором, типа огрызков яблок или кожуры апельсина. У правой стены Берлоги мягким холмом громоздились несколько объемных, на вид очень увесистых, рыжих сумок, под завязку упитанных предметами бытовой химии и, опять таки, одеждой: носки, рубашки, зубные щетки и, кажется, шампуни любопытно выглядывали из плотных котомок. Против меня выросла самая уродливая лестница, какую только можно представить. Торчащие во все стороны доски, съехавшие ступени и раздолбанные перила четко представились мне в образе гигантского расплющенного дикобраза, провалившегося со второго этажа хибарки. Кто вообще рискует заступать на борт этой конструкции? - Вы тут живете? – интересуюсь я, с внимательной ленностью разглядывая помещение. - Чаще всего нет. – повел головой парень и повелительно кинул рукой вперед. – Шагай туда, за лестницу. Косо глянув в пышащий солнцем и широтой вход да секунду пообиновавшись, я все же хватаюсь за одну из торчащих досок и, нагнувшись, ныряю под перила. - Только гляди в оба, - с легоньким эхом предостерег Ньют. - там дыра в… И тут же с зычным кратким вскриком я проваливаю правую ногу во внушительную дырень. Аж сердце занемело. - Поздно... Досадливо констатирую, пока хихикающий приятной хрипотцой парень буквально вынимает меня изо рта прогнившего пола. Как выяснилось, нутро деревянного «дикобраза» содержало в себе ненадежного вида дверь цвета коричневой копоти. Ньют протягивает руку и, ухватив гуляющую в лунке ободранную ручку, дергает на себя. Петли заскрепели, как вилкой по стеклу, так что вот вот и дверь, лестница, все здание рухнет на наши головы. Но нет. Обходится. - Вот душ. – после краткого молчания констатирует парень. Сжатая, едва освещенная каморка, где вонь плесени и сырости была на самом пике, неприветливо потемнела. Такое впечатление, что именно это разлагающееся помещение одаряет Берлогу собственным уникальным ароматом. Я чуть вытягиваю шею, неуверенно заглядывая внутрь каморки, окончательно не тонущей в плотных потемках лишь благодаря небольшому укутанному испариной оконцу. Тесно и темно. Тело безотчетно потянуло назад. Кроме имени наковырять хоть сколько-нибудь информации и собственном прошлом не удалось, поэтому приходится собирать новые воспоминания, изучать себя заново, следить за частыми жестами и проявляющимися привычками. Первая пометка - часто проявляющаяся ахлуофобия. Хотя, пожалуй, после моего давешнего лязгающего вояжа, нет ничерта удивительного. - Давай по-быстрому! - поторопил Ньют, начиная задумчиво ускользать обратно в прихожую. - Эй, стой! - спохватываюсь я, выныривая из себя. - А есть хоть полотенце? – юноша поспешно заглянул назад, полусгибаясь под лестницей. - Да и чистая одежда бы пригодилась. - Ага, так... – отрешенно покивал юноша и, просияв какой-то идеей, исчез в тени лестницы.- Жди тут. В каморке, именуемой душем, присутствует криво прикрепленная к стене доска, служащая полкой для душистого мыла и шампуня. Над головой, в потолке, проделана неровная дыра, закрытая черной пластиковой бочкой с клапаном и распыляющей насадкой. Красный металлический стержень на алюминиевом кольце, привинченный к основанию клапана слегка раскачивается на сквозняке. Тяну за ручку, и из распылителя россыпью льется вода, живенько убегая под половицы с нарочито увеличенными пробелами между друг другом. Возвращаю клапан в исходное положение, и поток сходит на нет. Позади застонал пол. Ньют стоит, стискивая в крепких руках полотенце, шампунь и стопку с одеждой. - Прости, Чайник, платьев у нас нет, а все остальное на глаз подбирал – улыбается приютель и сует мне в руки всю вою ношу. – Как закончишь, вали наверх – И он опять жестом тыкает в потолок. - Окей, – моргаю я, пристраивая полотенце на заржавелый выгнутый гвоздь, угнездившийся во внутренней стороне дверцы. Кивнув напоследок, парень уходит. И тут я осознаю, что нужно бы поблагодарить человека. С первых минут стало ясно, что он вместе с прочими старшими исполняет здесь роль «родителя» для остальных, а потому имеется примерно тысяча дел, которые светловолосый приютель мог бы совершать на общее благо, вместо того, что бы находить для меня шмотки. Но, как и все хорошие мысли – эта лампочка включается в голове слишком поздно. Тяжелые шаги Ньюта, в пересмешку с треском и скрипом досок, потихоньку утихают где-то наверху. Понадобилось некоторое количество времени, что бы заставить белый пластиковый тюбик с надписью «Шампунь» прочно укрепиться на самодельной косой полочке. После, разворачиваю одежду: объемная темно-зеленая футболка и просторные черные джинсы. Пристраиваю вещи на горбатом дверном гвозде, водрузив поверх полотенце. Захлопнув ветхую дверцу, выясняю, что в квадратной каморке со стороной примерно в четыре фута едва ли можно развернуться. К тому же на двери нет замка. Возможно, когда-то он и был, но отвалился вместе с испорченными кусками древесины и давно уже мертвеет на какой-нибудь помойке. Опускаюсь на корточки и принимаюсь расшнуровывать грязные кроссовки. За этим незатейливым занятием, всплывает новое открытие: в памяти не удержалось даже собственное лицо. Что такого могло случиться с головой человека, что бы он не смог вытащить из памяти свой собственный облик, собственное отражение? С такими мрачными думами я сбрасываю черные кроссовки, снимаю брюки, с большим усилием стягиваю футболку – спина нехорошо колется и саднит при малейшем движении. Тряпка, с большой рваной дырой в районе хребта пролетает в угол, где угрюмой кучкой уже покоилось прочее ненужное «обмундирование». Снимаю простое белое белье, абсолютно чистое в сравнении с иными пожитками, бережно вешая одну его часть на ручке и убирая другую под полотенце на гвозде. Загребаю кучу узлов с затылка и как могу расчесываю их пальцами – оказывается у меня каштановые волосы, немного темнее, чем у Ника, но значительно длинее. Выгибаю руку, морщась от жжения в спине, и нащупываю мягкие пряди: они стройно свисают пониже лопаток. Волосы у лба парой более коротких отростков прикрывают брови и скулы. Смотрю вниз: тело совсем не костлявое, скорее жилистое. После несложных вычислительных операций удалось пополнить котелок необходимых сведений ещё одним фактом: от макушки до пяток во мне футов пять с половиной. За все это время на глаза ни разу не попалась никакая зеркальная поверхность, так что, увы, лица своего я узнать не смогу. Пальцы тянутся вверх и наконец нащупывают под потолком стержень. Дергаю на себя, и поток воды обволакивает голову. С колоссальным усилием мне удается подавить громкий, очень и очень громкий выкрик. Не имею понятия чего следовало ожидать от такого вида душа, но вода оказалась прямо таки ледяной. Закрываю клапан, обтекая острыми капельками и намыливаясь. Когда слой пота, грязи и крови сбежал в водосток, сквозь липкий тонкий клубок паутины на стекле, в глаз попадает какой-то новый свет. Протерев в пыльной завесе маленькую дырочку, высматриваю на серой стене в метре от стен Берлоги красный огонек. Спрятавшись в зеленых путах плюща лампочка немного мерцает, двигаясь вверх. Интерес к тайне настолько мучителен, что я готова была вылезти в это же самое окно и преследовать загадку, если бы в один момент дверь со скрежетом не поползла в сторону. Хвала всем силам, у меня хватило сообразительности вскинуть руку и, вырвав махровое полотенце с дверного крюка, быстро обкрутить ткань вокруг торса, прикрывая все самое важное. Створка со стуком распахивается и на меня взирает по пояс голый потный мальчишка лет шестнадцати. Скривив длинные тонкие губы в усмешке и бегая по мне широко посаженными серыми глазами, он не спешит восстанавливать уединение моющегося человека. - Ух ты мля… вот так подарок – протягивает приютель, неприлично присвистывая. А я стою в онемении, просто перегарая от возмущения. Позади лестницы через прихожую тащится юнец тринадцати-четырнадцати лет. Сгрудив в охапку кучу яблок, он неспеша шаркает грузными сапогами к выходу из Берлоги. Едва взгляд мальчика цепляется за развернувшуюся сцену, нижняя челюсть его моментально падает, чуть ли не до коленей, а руки виснут вдоль щуплого тела, выпуская на волю стаю, разбежавшихся по полу, зеленых фруктов. - Пошел нахрен отсюда! – ору я так громко, как только позволяет севший голос. - Ну что ты, киса – приторно выговаривает вторженец, делая шаг вперед, и опирается обеими руками на проход, выставляя на обозрение волосатые подмышки – Ща будем знакомиться – шипит он и оголяет зубы в улыбке, более сходящей за собачий оскал, подаваясь вперед. Удивительно, но страха больше нет. Наверное, мой организм не в состоянии терпеть ежеминутные всплески адреналина, поэтому решает игнорировать всякие нервные возбуждения. Видя, к чему идет, приваливаюсь к задней стене душа, подгибая ноги, и слегка приседаю. Вероятно, приютель счел это за жест обреченности и поражения, посему смело шагнул вперед в тесную кабину, как в ту же секунду ему точно в пах впечатывается розовая намытая пятка. Из сухощавой груди вырывается вопль. Руки его скользят вниз по проему, вслед за скукожившимся вокруг одной сильно пульсирующей точки, телом. Тонкий звенящий скулеж ещё несколько раз эхом откололся от деревянных стен, а после исчез. Конечности не подвели уже второй раз за день. Хватаюсь за края дверного проема и рывком выбрасываю свое тело, выставляя ногу вперед и окончательно вышвыривая озабоченного из душа. Со стоном парень валится на пыльный пол, одной рукой хватаясь за челюсть, а другой за низ живота. Пора уносить ноги, пока мне их не переломали. Поправляю сбившееся полотенце, поплотнее утягиваясь в нем, сгребая одной рукой чистую одежду и белье, второй подхватываю кроссовки. Грязные тряпки заберу потом, а то может статься мне и забералки то оторвут. Холодная вода великолепно заморозила усталость и сонливость, так что теперь энергия переполняет всё тело. Огибаю провал архитекторской мысли в обличии лестницы и вижу, что мальчик с яблоками по-прежнему не может подобрать челюсть. Он не то ошарашено, не то отрешенно выпучил глаза, вертя русой головой, то на меня, то на скомкавшегося на полу болвана. У парнишки такой забавный вид, что взбираясь по ветхой лестнице, я мимоходом легко улыбаюсь ему, безмолвно благодаря, за приятные эмоции: такая роскошь в последнее время. В процессе подъема по шершавым доскам мои ступни обзавелись украшениями в виде пары заноз, а неуклюжее тело рисковало навернуться вниз при каждом шаге на очередную гнущуюся, точно гимнаст, ступень. Устояв на очередном гниющем и стонущем циркаче, сквозь полумрак лицезрею ограждённую перилами галерею, на которую выходят двери четырех комнат. Одна дверь распахнута и сквозь нее льется приятный дневной свет. Слышатся приглушенные голоса, живо беседующие о чем-то простом и будничном. В луче витает рой безмятежных пылинок, словно множество маленьких золотых мушек только очнулись от длительной спячки и теперь просто парят, разрабатывая хрупкие крылышки. Подбираюсь к двери и заглядываю внутрь, оставляя тело вне видимости, сидящих внутри. На всякий случай. На секунду, такой непривычный для вынырнувших из полумрака глаз блеск, ослепляет, но хорошенько сощурившись, наконец, признаю содержание комнаты. Прямоугольная палата с прорубленным в стенке окном – единственным способом освещения; громоздким столом в правом углу, на котором разместилась задница знакомого мне приютеля; стул, на коем покоились его же ноги в белых, но замызганных кроссовках; и больничной кроватью, устроенной изголовьем к стене против стола, которую занимали два темноволосых парня. «С чего я взяла, что кровать больничная?»- бухнуло где-то в недрах сознания. Решение подумать об этом позже прилетело, и было исполнено мгновенно. Порывисто вхожу в комнату, по ходу дуя на застлавшие глаза волосы. Ньют подскочил как ужаленный, двое других синхронно обернулись, округлив глаза, казалось даже стул, которым с удивления громыхнул юноша, был шокирован. - Вот хрень-то…- только и выдавил светловолосый приютель упавшим голосом и сглотнул. - Это что ещё такое? – скрипуче осведомился другой парень. - Здесь можно переодеться? – нетерпеливо сотрясаю рукой с одеждой, болтая лямками бюстгальтера. Ещё пару секунд весела звенящая тишина, а потом она порвалась. - Что стряслось, Чайник? – неотрывно глядя на меня, прохрипел Ньют. - Полотенце промокло, вот что… - бурчу я, раздражаясь. Меня уже начинают пугать эти постоянные взгляды. – Всё расскажу, только дайте одеться – прошу я. Упорно пытаясь не глядеть в мою сторону и продолжая делать именно это, парень спрыгивает со стола и, хлопнув по плечу одного из приютелей, кивает на проход - Эй, пошли, шенки. Приютели встали и, сворачивая шеи, последовали за Ньютом. Тот уже скрылся во мраке лестничной платформы. Следом нырнул высокий курчавый мальчик. Третий приостановился в проеме и замер, выпучив на меня свои глазищи цвета гнилой тыквы. Из-за двери высунулась рука и крюком заграбастала любопытного приютеля за загривок, буквально вышвыривая того в коридор. Громыхнула дверь, подняв в золотистом пространстве столб взбешенных пылинок. Облегченно перевожу дух и сбрасываю себя просыревший банный утиральник. В комнате плавает запах медикаментов и хлорки, стены пропускают приглушенные звуки фермы. Опасаясь, как бы кто ни ворвался, поскорее одеваюсь, неумело застегивая заледеневшими дрожащими руками все замки и застежки. Грузные капли студеной воды, скользят с волос на плечи и спину, словно некто бомбардирует маленькими льдинками. Наконец-то закутавшись в изумрудную мешковатую футболку и застегнув джинсы, подпрыгиваю на кровати и бодро семеню к двери по шероховатому дощатому полу. Слегка широкие в бедрах штаны всё время норовят съехать вниз, но в целом вполне удобно. Крутанув гладкую латунную рукоять, давлю на дверь, и та с протяжным противным скрипом вываливается в темный коридор. Высовываю голову: все трое рядком стоят у перил, скрестив руки на груди, и молча изучают мыски своей обуви. -Эй – шиплю я, непонятно почему, беспокоясь, что меня кто-то услышит. Синхронно обернувшись, мальчишки заходят обратно, тяжело переставляя ноги. - Выкладывай, - бросает Ньют, бухаясь на кровать, уместив руку на металлической спинке. Высокий юноша лет шестнадцати с густыми бровями и носом, до жути схожим с небольшим лимоном, приземляется на стул, скрещивая руки. Второй – пониже, тот, что неприкрыто разглядывал меня, запускает руку в густые смоляные волосы и устало опирается о дубовый стол, теребя отворот темно-желтой рубашки, словно ему мучительно жарко. Неуверенно сажусь на кровать, против приютеля, поджав скрещенные ноги. Глубокий вдох, для пущего сосредоточения и шарманка заведена: - Я нашла одного из тех кретинов, о которых ты говорил, – громко отчеканиваю я, обращаясь к единственному знакомому. Тот заинтересованно прищуривается. - Этот озабоченный дрищ врывается в душ с весьма недвусмысленными намерениями, что то там лопоча… - спутано поясняю я – Ну, и думаю, раз он не может держать яйца в штанах, то, – уклончиво повожу головой - … в общем там теперь скорее омлет … Не надо большого ума понять, что как только этот дибил очухается, то постарается доставить мне такие же непередаваемые ощущения, как и я ему… И вот я тут. – коряво завершаю свой скомканный рассказ. Повисает напряженная тишина, оголяющая уличные звуки перекриков, мычания коров, и ритмичного стука молотка. Брызгает сиплый смешок – долговязый приложил кулак к губам, отчаянно морщась от смеха. И тут воздух порывает отчаянный звонкий гогот. Ньют сгибается пополам, обхватив руками живот и сострясая брошенной головой. Черноволосый коротышка откидывается назад, уперевшись жилистыми руками в стол и выбрасывая из легких резкие смешки. Долговязый просто корчится и жмурится, потирая глаза. Смеживаю брови, но не могу не улыбнуться – уж больно легкая и отвязная атмосфера была создана этими разномастными смешками. - Какой-то шенк станет первым счастливчиком в приюте, которому надрала зад девчонка! – еле еле находя силы для вдоха кряхтит Ньют и снова разражается смехом. - Мда… и видать не последний – мямлю я, упирая взгляд в кровать. Голова очень тяжелая: сонливость снова восстает, оттаяв после ледяного душа и манит уставшее тело к подушке. - Мля – посмеивается коротышка, потирая глаз, словно там уже успели скопиться слезы – Это будет новостью дня… - голос у него немного скрипящий, вероятно только только начал ломаться. Наконец-то Ньют выпрямляется и обращает внимание на меня, в этот самый момент неприлично широко зевнувшую. - Эти шенки… – он ткнул большим пальцем через плечо – …Джеф …– долговязый удивительно писклявым голосом звякнул «Привет», - …и Клинт …– коротышка заправски подмигнул и крякнул «Здаров». Немного замявшись, представляюсь: - Паула – и непонятно зачем взмахиваю ладонью. Жест вышел так непроизвольно, точно тело жило отдельной жизнью. А может это одна из тех мышечных привычек? Возможно, когда было заведено приветствовать так друзей, знакомых, родных…Семья. Есть ли у меня семья? Родители? Почему они позволили забросить своего ребенка в такое место? - Эй, ты вообще слушаешь меня? – чувствительный толчок в плечо вывел из сонного раздумья. - Я спать хочу – только и мямлю в ответ. - Эти двое – Медяки, пускай посмотрят спину. – Игнорирует мой комментарий парень. Молча киваю, со скрежетом встаю, распрямляя хрустящие суставы, и без лишних прелюдий задираю ткань на спине до самых плеч. Кожа у позвонков отзывается саднящим покалыванием. - Ой, еёё – протягивает Клинт – Тут разрез на добрых два дюйма. И вон щепки торчат. При этих словах желудок вновь скрюченно псвернулся. Всеми силами гоню, мелькающие перед глазами, тошнотворные картинки. - Обработаем, наложим повязку, будет как новая – пищит Джеф, и мне становится спокойно. В голосе парня чувствуется какой-то профессионализм, что-ли; я почему-то не сомневаюсь, что долговязый знает, что делает. - Океей – выдыхает Клинт. Похоже, он тут нечто вроде стажера – догадываюсь я. Медяки приступили к лечению. Стоит признать, мальчики отлично справлялись, аккуратно вынимания кусочки дерева и неспеша обрабатывая раствором ранки. Всего один раз меня тряхануло: когда они резко выдернули что-то из-под лопатки, а в остальном, мое тело ни разу не шелохнулось, дабы не мешать мастерам завершать кропотливую работу. - Всё – подытожил Джеф, когда последний уголок стерильное повязки был приклеен. Отпускаю подол футболки и он тепло обнимает кожу. - Спасибо, шенки – с доброй ухмылкой иронизирую я. - Обращайтесь, мисс – шутливо кланяется Клинт. Джеф, в свою очередь, молча и серьезно кивает. - Чудесно – ворчит Ньют, потягиваясь и сладко зевая– Может ещё расцелуете друг друга? Похоже приютель успел вздремнуть, пока врачеватели исцеляли мою тушку. Пример заразителен и я прикрываю ладонью рот, зеркально открывающийся в зевке. Теплый свет бесперебойно льется и льется в помещение, горячим медом обволакивая и согревая всё вокруг. Веки закрываются и мне приходится сильно встряхнуть головой, что бы не повалиться в объятья белых простыней больничной койки. Ньют поглядел на меня, медленно что-то обдумывая, затем голубые глаза метнулись на белые ручные часы и парень четко продекларировал: - Уже пять пятнадцать. Так, Чайник, заваливайся ка ты и дрыхни. Отведаешь Котелковой стряпни вечером. Вы – юноша глубоко глянул на Медяков – Помогите Генри разобрать поставки и… – серьезно добавил он без прежней поспешности – Поглядывайте за ней, пусть никто не суется. После ответных кивков, все трое поспешно вышли, точно солдаты, получившие непередаваемо важный приказ. Вход с шумом запечатлся дверью. Стало очень тихо. Падаю на чистые хлопчатобумажные простыни, накидывая сверху одеяло и путаясь в нем, точно в коконе. От тканей пахнет все теми же хлоркой и стерильными бинтами. Подушка слегка жестковатая, но я все равно чувствую себя счастливей, чем когда-либо. Поплотнее ускользаю в мягкий кокон, надеясь, что при пробуждении всё по-волшебству станет на место, никаких страхов и опасностей не будет, никакого Приюта, только воспоминания об одной единственном ночном кошмаре...