Glade. Год третий.

Я утираю бисеринки пота со лба и снова откидываю жаркие влажные волосы назад, вгрызаясь мотыгой в свежий спутанный дерн. Едва мы распрощались с Ньютом, я поняла, что просто не в силах выносить сжимающую внутренности тяжесть отвратительного утреннего открытия. И хотя светловолосый приютель после всего улегся покемарить ещё немного, посоветовав и мне поступить так же, жуткое ощущение неотвратимой трагедии не покидало мое сердце. Поэтому, не выдержав диалога с собственными мыслями, я не отходя от места, растолкала сопящего Ньюта и расспросила того, где похрапывает сейчас Страж Червяков. Зарт обнаружился в самом центре дрыхнущей толпы. Не тратя «время на расшаркивания», я сразу потребовала у парня работу. Неважно какую, лишь бы тяжелую и долгую. Чтобы все болело и никакие мысли кроме этой боли не касались сознания. Зарт беспокойно заворочался и подскочил, словно его облили кипятком. Когда юноша немного вышел из сонного ступора и проморгался, то, сперва, предложил проверить уровень моего психического здоровья у Медяков. Однако, вглядевшись в выражение моего лица, явно дающее понять, что попал он точно в яблочко своей колкой остротой, дал скорые указания и вновь погрузился в спальный мешок. Лучи невидимого солнца своей легкой светлой занавесью протягивались с небес. Близился обед, и я заканчивала прополку третьего тридцатифутового ряда картофельных кустиков. От долгого нахождения в полусидячем положении спина вся болезненно натянулась и неприятно ныла, как бы напоминая своей хозяйке, что силы не безграничны и что необходимо хотя бы раз в три часа делать перерыв. Но каждый раз, когда я слушала свои измученные конечности и, потакая усталости, отбрасывала в разрыхленную землю тяпку, что бы присесть и отдохнуть, горло начинало неприятно щипать, а желудок скукоживался, словно иссушенная долька яблока, от возвращающегося напоминания о близящемся вечере. Оно всё маячило и жужжало на периферии сознания, как назойливое насекомое в темной спальне. Вот только насекомое это было отнюдь не безобидной мухой или вредным маленьким комаром. Ничтожным. Вызывающим, не больше чем жалкое раздражение. Нет. Мысль о предстоящем была сродни крылатой мохнатой сороконожке, тихо клацающей маленькими челюстями у вас над ухом в полной тьме помещения – вы знаете, что создание рядом и оно существует. Но включить свет и увидеть его уродливый ужас, значит обречь себя на нечто ещё более невыносимое… Поэтому то, я снова и снова врывалась в работу, заставляя свои мышцы стонать и жаловаться, но к великому облегчению вытесняя из головы всякие прочие думы, оставляя только чувство крайней разбитой изнеможденности. Трудотерапия работала исправно, пока Зарт не выплыл из-за зарослей пшеницы и не пробасил через рупор из сложенных ладоней: - Перерыв, шенки! Я вскидываю голову и поднимаюсь из земли, с хрустом распрямляя онемевшую спину. Вытаскиваю из-за пояса сворованную у Котелка бутыль воды, осушаю до дна и перевожу дух, втягивая неповторимые прелые ароматы свежевспаханной земли, резаной травы и цветущих растений. Потом откидываю пустой пластик в сторону, зажимаю в руке тяпку и снова наношу сокрушительный удар сорнякам, пытаясь отгородиться от десятков глаз, то и дело зыкающих на меня с разных концов огорода и то и дело старающихся это скрыть. Повышенное внимание приютелей к моей персоне возобновилось со вчерашнего объявления Алби и стало второй причиной, по которой я не собиралась следовать за всеми прочими шенками на обед. Их осуждающие и сочувствующие взоры - очередной бьющий в солнечное сплетение тычок в сторону моей причастности к намечающемуся инциденту. - Ну, нельзя же только работать – Пробасил знакомый укоризненный голос из-за спины. Я не прерываюсь, жестоко терзая травянистый покров. – Завтра вообще ни ногой, ни рукой пошевелить не получится, можешь мне поверить.- Добавил он, выдергивая из моих подрагивающих от перенапряжения пальцев садовый инструмент. Я со стоном выпрямляюсь и жалобно смотрю на Стража. Ну как они не понимают…? Зарт помолчал, перевёл свой вечно усталый взгляд на руки, потёр их друг о друга, избавляясь от золотистой пшеничной шелухи, а затем проникся: - Ну, окей – Сдался Страж и шлепнул мотыгу обратно к моим ногам. – Я не знаю, что с тобой делать, Чайник. – Довольно выдохнул он и улыбнулся. Слабо отвечаю, кивнув и сделав попытку усмехнуться. Отвечаю неискренней полуулыбкой, хотя бы потому, что видеть этого вечно хмурого и задолбанного жизнью чувака лыбящимся выпадает далеко не каждому здесь. Забрав мою брошенную пустую бутыль Зарт закатывает рукав черной рубахи по самое предплечье и молча удаляется. Когда я завершаю прополку четвертой борозды с картофелем, по мою душеньку является Ник. В руках у него канистра с водой и железная миска с четырьмя огромными сэндвичами. Я уж было хочу отослать его обратно, но желудок мой, словно уловив присутствие еды неким шестым чувством, протяжно и шумно взвыл. Ник усмехнулся и потащил меня на скамью, вросшую в землю подле входа на участок с деревьями. Я вымываю куски земли из-под ногтей, очищаю лицо и руки, а потом молча вгрызаюсь в еду, едва не теряя сознание от наслаждения. - Не бережешь ты себя, крошка. – Серьезно промямлил Ник, нажевывая отломанный кусок бутерброда. Бросаю на него самый уничтожающий взгляд, какой только могу, за такое обращение. Но приютеля это нисколько не смущает, он преспокойно продолжает отдирать шматки сэндвича. Примечательна эта его особенность поедать хлебобулочные изделия – он никогда не кусает, только отщипывает и затем кладет в рот. Юноша ждет ответа, вот только мне совсем не хочется говорить… Ник понял это сразу, я вижу. Поэтому, мы молча едим, а потом он просто уходит, забрав посудину и не то сочувственно, не то ободряюще хлопнув меня по спине. Прошло приблизительно четыре часа, прежде чем рука моя победно вскинула мотыгу в воздух, закончив обработку последнего атакуемого сорняками куста картошки. Оранжевые полосы неторопливо окрашивали всякие предметы, коих могли коснуться в рыжевато-розовые невесомые пятна. Тени деревьев удлинялись и вытягивались, гнетуще ворочаясь и предостерегающе подмигивая. Я покидаю Сады, и бессильно плетусь в сторону Берлоги – отмывать лицо и руки от пыльной копоти, сока травы да грязи. Из темнеющих проходов повыскальзвали заморенные Бегуны. Изнуренные и потные они снова напихались в Картографичской, вызывающе хлопнув металлической дверью. Я ловлю себя на мысли, что сегодня вполне могла бы сойти за одну из них – мокрая, уставшая, измученная. Полощу рот, подставляю под струи шею, позволяя воде уносить частички утомления такого сложного рабочего дня; ещё раз очищаю руки и лицо от остатков землистой пыли и зеленого налета. Вышагиваю из здания, в очередной раз, с упоением наталкиваясь на свежие прозрачные запахи близящихся сумерек. А потом моему взору предстает новая картина: со всех участков Приюта торопливо собираются мальчишки. Ручейки по два и три человека в итоге копятся в цветастое озеро, разлившееся у Восточной двери. Даже Бегуны, обычно яростно сражающиеся за душ, теперь вылазили из Картографической и понуро шлепали к толпе, плюнув на необходимость сполоснуться. Знакомая плечистая фигура возглавляла эту процессию. Настороженно отправляюсь туда, самым дальним уголком сознания уже прекрасно зная, что происходит. Именно тогда интуиция начала тревожно хныкать. Когда последние из обитателей Приюта пополнили выстроившийся вокруг выхода в Лабиринт полумесяц, Алби, как всегда выделяющий личное пространство своим непререкаемым авторитетом, начал говорить. Слова его эхом застревали в проходе Лабиринта и подавляли тревожный гнетущий гомон ожидающей неизбежного ужаса толпы. Каждое его слово вдавливало меня в землю, и мне было никак не найти сил уйти прочь, пока не поздно. - Тащите его сюда!- громыхнул Алби. Все головы как по команде скрутились в сторону пустующей Берлоги. Я слежу за чужими взглядами а, когда довожу свой собственный до цели, все внутри обрывается. Четыре мощных коренастых парня волочат брыкающееся и извивающееся тело к нам. Я шарахаюсь назад, проталкиваясь поглубже в центр скопления людей. И мне очень страшно. Страшно от того, что я сейчас увижу. От того, что непонятная сила не позволяет уйти сейчас же и не смотреть на это. От того, что нечто внутри кричит о моей ответственности за происходящее. Лица Таскунов побагровели от натуги и усилий. Когда они достигают входа, то двое из четырех охранников задыхаются от постоянных попыток удержать сражающегося за свою жизнь человека. Рез орёт, брызжет слюной, дергается, рычит и давится воем, словно волк, угодивший в капкан. Мальчики выволакивают его на середину пространства и одновременно придавливают к земле, ставя приговоренного на колени. А тот не прекращает попытки высвободится, дергая заломанными руками и вспахивая землю мысами ботинок. Я в онемении наблюдаю за ним, трусливо выглядывая, из-за плеча какого-то мальчика, не в силах даже моргнуть или вздохнуть. В один момент осужденный притихает и, тяжело дыша, отбрасывает мокрую черную челку с глаз, вздергивая лицо вверх. Его нос напоминал один большой перелом, испещренный сетью красных капилляров; бровь была вдребезги разбита и являла собой один большой лиловый бугор; губу пересекал черный тонкий шов, облепленный спекшейся кровью. Минхо постарался… Все внутри меня бурлит и разваливается. Воспоминания с новой силой бомбардируют голову одно за другим, не оставляя ничего кроме щемящего отвращения и ледяной паники. Рез оскалился и широко распахнул красные бешеные глазищи, в которых истерично метался неподдельный ужас. Он шарил воспаленным взором по толпе, ища нечто в опущенных скорбящих лицах наблюдателей. Нечто способное спасти его от заклания. А не найдя, выл и всхлипывал, припадая лбом к сухой и бездушной земле. - Шест… – хмуро промолвил Алби, глянув в первые ряды. Фигура выскочила и помчалась в сарай, укоризненно наблюдающий за приютелями из бокового входа в Сады. Я узнаю подпрыгивающие на бегу каштановые кудри и хватаю клочок недостающего кислорода. Ник скрывается в деревянной постройке, а когда разболтанная дверь снова распахивается, приютель вытаскивает шесть алюминиевых шестов. Дойдя до Алби, Ник безэмоционально скинул звякнувшие палки на землю, а затем шустро соединил их одну за другой, так что в руках у него теперь отбрасывала закатные блики на траву шестифутовая перекладина. Рез громко рыкнул и всхлипнул, панически морщась и вскидывая взгляд на Алби. - Это несправедливо! – пронзительно взвопил он, да так, что стоящий впереди меня юноша шокировано дернулся назад, тщетно спасаясь от пронзившей душу каждого иглы безысходного ужаса. Алби глянул конвоированному прямо в глаза, нахмурился ещё сильнее, но ничего не ответил. Ник же делал вид, что плотнее прикручивает части шеста друг к другу, но было видно, как нижнее веко его мелко подергивалось. Затем он снял с пояса нечто, до того не привлекавшее внимание, и, опрокинув шест, приделал это на самый кончик палки. Я вытягиваю шею. Ник отнимает руку и всем открывается грозно повисший на металлическом конце черный кожаный ошейник. Легкие со скрежетом сжались, проталкивая в глотку вакуумный камень, не позволяющий сделать даже крошечный вдох. Я пытаюсь шагнуть назад, шагнуть вбок, но ноги не ощущаются. Нужно уйти. Нужно закрыть глаза. Не слушать и не видеть. Но тело оцепенело. Когда шест оказывается в руке Алби, Рез вдруг подскакивает и опрометью бросается в толпу, прорывая расступающееся от шока и неожиданности кольцо мальчишек. Таскуны спохватываются и снова заключают осужденного в тиски, выталкивая на прежнее место. Рез, обезумев ревет и скалится, выкрикивая ругательства и угрозы. Его избитое лицо измазано слезами и грязью с земли, челка влажно налипала на сотрясающийся от отчаяния красный лоб. А потом его мечущийся по толпе взгляд замирает, протыкая меня насквозь. Испуг серых глаз затмевает переливающееся через край бешенство. Юноша оскалился и громогласно рявкнул, вышвырнул свое тело вперед, тем самым заставляя меня стремительно отступить и воткнуться в кого-то позади: - Это все твоя вина! – не человеческим голосом ревет он, скалясь и выплевывая слюну, извиваясь в руках упорствующих Таскунов, - Из-за тебя! Сучка! Чтоб ты сдохла, твааарь! – лицо его побагровело и до невозможного исказилось, уничтожая всякие признаки человеческого существа Я дергаюсь назад, снова и снова, утыкаясь в кого-то, оттаптывая ноги, пока безудержный страх пожирает меня, глазами этого бедного мальчика. В спину мне предостерегающе упирается чья-то рука, и я неосознанно мелко мечусь, ещё и ещё порываясь назад. Потому что единственное нормальное в мире – спасаться, когда тебе страшно. Потому что никто. Никто. НИКТО не должен видеть такое… Алби хватает Реза за шкирку и защелкивает ошейник, пока приговоренный бьется и корчится, тряся черными волосами и проклиная каждого. Любое его слово, будто очередной гвоздь, вбиваемый в мое тело. Я не соображаю ничего. Ужас полностью поглотил меня. А ещё страшней – липкой убийственной тяжестью в груди разливалось чувство вины. Ещё один рев Реза, и я невольно прикладываю ладонь ко рту, вздрагивая и всхлипывая. Мне больше не выдержать... Алби же пропустил аллюминий меж ладоней и крепко стиснул его, объявляя начало расправы под душераздирающие вопли приговоренного: - Рез из Мясников! Ты приговорен к Изгнанию за повторное нападения на другого приютеля. Стражи приняли решение. Ты уйдешь. Навсегда. – Алби на секунду зажмурился и скорбно опустил голову. А потом встряхнулся, и бас раздавил невыносимую тишину: -Стражи, займите своё место у Шеста Изгнания! В толпе произошло шевеление. Рез снова отчаянно завыл и закряхтел, вырываясь, но Алби сурово дернул шест на себя и ошейник задавил всякие потуги и стоны. Ник ухватился за рукоять позади Алби, играя желваками и упорно глядя на свои руки, но никуда больше. Нога, на которой я оцепенело стояла все это время, выдернулась из под мои кроссовок и Ньют обогнул наблюдающих, сжимая шест по другую сторону от Ника. Зарт встал во главе, зажав мощными ладонями почти самое основание перекладины. Минхо вышел и укрепился за Ньютом. Остальные Стражи нервно заняли свои места. Когда последний из них сомкнул подрагивавшие пальцы на холодном металле, двери выплеснули раскат грома и угрожающе двинулись навстречу друг другу. - Стойте! – взвопил Рез, извиваясь на конце шеста. – Я не могу! Не надо! – крики его стали жалобными и пронзительными. Они пробирали до самого последнего уголка души. И мне с каждой секундой становилось яснее: так не должно быть. Это необходимо прекратить. Я не желаю такой участи ни для Реза, ни для кого другого. Что бы там он со мной не делал. Эти гриверы. Нет. Никому. Омерзение к себе поднимается изнутри, когда я дохожу до нового очевидного факта: постараться выступить, остановить этот кошмар – значит полностью признать свою вину. Признать свою ответственность, свою причастность к этому непостижимому ужасу, а такое я уже точно не смогу пережить. - Ты сам это выбрал! – оборвал очередную мольбу о помощи Алби, горестно глядя внутрь себя, и собравшись с духом, приказал: - Стражи приготовились! Рез был похож на червяка, которого насадили на крюк для ловли рыбы. И он не сдавался, продолжая свирепо бороться за свою ускользающую жизнь. -Пошли! – крикнул Алби и процессия двинулась вперед, почти что вздернув мальчика на этой виселице. Он закашлялся и подавился словами, в то время как Стражи единым отлаженным организмом неумолимо шли вперед, стуча об бетон механическим шагом. Рез был уже за порогом, как пространство встрепенул крик: -Внимание! Пасть Лабиринта почти сомкнула свои беспощадные зубы, когда Зарт щелчком отцепил шест от ошейника и вышагнул назад, откидывая от себя, уцепившего край его рубахи мальчишку. Прежде чем последний вопль отчаяния разорвал воздух, Рез бросил дикий взгляд в Приют. Взгляд, выжженный теперь в памяти каждого... Я зажимаю уши, спасаясь от острого режущего рева отчаяния, вырвавшегося из Лабиринта. А потом его холодная каменная пасть захлопнулась прямо перед лицом обреченного мальчика, навсегда заглушая его мольбы. Застыла тишина. Эмоции она за другой пронзали изнутри. Здесь были вина, страх, беспомощность, несправедливость. И все они яростно разрывали меня на куски. Ноги отмирают, и мне удается вытолкаться из окаменевшей толпы. Я бегу. Бегу, уверенная, что от этого зависит моя жизнь. Бегу, словно пытаюсь скрыться от этих событий, словно пытаюсь пройти сквозь время и вырваться из этого страшного места. Места, где происходит такое… Когда я вваливаюсь в Жмурики, лицо уже было полностью сырое, а руки тряслись как в лихорадке. Из глаз и носа по-прежнему продолжали литься безудержные потоки, размазывая всякое изображение впереди. Споткнувшись, падаю у массивного корявого дуба, пустившего корни как раз рядом с обвешанной плющом серой стеной. А потом утыкаюсь лбом в кору и протяжно вою, моля тоску и страдания немного облегчить свои невыносимые пытки. Я захлебываюсь и взвываю снова и снова. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу перед собой Реза – напуганного, осуждающего, обреченного. Вижу гриверов с их смертоносными орудиями. А потом эти два видения встречаются, и я в изнеможении просто хриплю, вырывая из лиан клочки зеленого плюща и до боли колотя дерево. Мне неизвестно как долго страдания непрерывно и жестоко рвали мое тело и душу на части. Время будто навсегда замерло в этом чудовищном комке омерзения и беспомощности. Неожиданно, над моими завываниями и всхлипами возвысился инородный звук. Заросли передо мной возбужденно затрещали и из них, отплевываясь от паутинистых листьев низкой березы, вынесся мальчик. Приютель на полном ходу бежал прямо к стене в нескольких футах от меня. Его короткие взъерошенные волосы успели собрать изрядную долю сколов коры, отломанных веток и сухих грязных листочков. А сам мальчик не сбавляя хода, активно тер глаза кулаками, словно пытался вернуть себе зрение, и неумолимо сокращал расстояние до бетонного гиганта. Он, наконец то, отнимает руки от лица, как раз в ту секунду, когда стена жестко целует его грудь и плечо. С кратким вскриком парень отшатывается, и пятиться назад, удивленно потирая ушибленную руку. От несуразности произошедшего я даже на мгновение отвлекаюсь от собственного самобичевания и просто разглядываю незнакомца, шмыгая носом. Пришельцу на вид было лет тринадцать-четырнадцать. Округлое лицо, с широкими выразительными скулами и идеально ровной светлой кожей повернулось ко мне. Мальчик крутанул рукой, как бы разрабатывая ушибленную конечность, и закатал рукав темно-синей рубашки, стремительным шагом подходя к моему избитому заплаканному дубу. Жест был такой уверенный и утвержденный, будто мы уже много лет планировали эту встречу. Приютель нахально уселся рядом, сминая густую нефритовую траву, подогнул одну ногу, обхватив её сзамоченными руками, и задорно улыбнулся, запрокидывая голову. В ожидании утираю нос и смаргиваю очередную жгучую слезу. - Привет – он произнес это так ясно и чисто, словно мы и впрямь были с ним знакомы не один год и уже успели преодолеть много совместных злоключений. - Привет – удивленно брякаю я, недоумевающего глядя в насыщенно синие, почти черные глаза вторженца. Приютель ухмыльнулся и, хлопнув себя по колену, полуобернулся ко мне. - Ты неплохо бегаешь. Может, через несколько месяцев встанешь на порядок к Бегунам, а? – легко высказался он, как будто мы беседуем каждый день. Как будто не было ничего. Господи, как бы хорошо было представить, что не было совсем ничего… - Чувак, – я прерывисто вздыхаю, снимая слезу дико трясущейся ладонью. – Из меня сейчас не лучший собеседник, если ты не заметил. - Вообще-то нормальный. – серьезно произносит он. Глаза его необычно сияют, как будто за радужкой скрыты две серебристые звезды, выталкивающие наружу лучики света. - Блин, парень! – я уже раздражаюсь, от невозможности побыть наедине со своими слезами. Плакать при ком то мне больше не хочется. Ежесекундно становится только гаже. – Иди ты уже отсюда! - взмахиваю рукой, в сторону зеленой и тяжелой густоты леса, пышным балдахином укрывающей один из углов этой бетонной камеры. Мальчик услышал, но лишь еще светлее просиял. - Ты кстати в курсе, что Реза Изгнали не из-за тебя? – буднично вопрошает он, пожевывая травинку. Я вскидываю голову, абсолютно уверенная, что мне это просто послышалось. От такого количества каждодневных переживаний готовность встречать галлюцинации и шизофрению приблизилась к ста процентам… - Дааа...- протягивает парень, словно у нас музыкальные вкусы совпали, и выплевывает зеленый слюнявый комок в куст. – Он же и до этого на людей кидался. Широко распахнув глаза и свесив челюсть чуть не до земли, я хватаю любое его слово, как жаждущий ловит губами глоток чистой прохладной воды. Вторженец увел уголок губ вверх и поднял брови, удовлетворенный моей реакцией: - Мясники рассказывали, что его когда сюда закинули, ему вообще годов четырнадцать было…Ну, как мне. – Просто пожал плечами приютель, улыбнувшись и мотнув ко мне голову. – И он там вроде как тоже только начал в Лабиринт выходить, все такое, выход искали. А потом у него на глазах гривер выпустил одному шенку кишки. Я межу брови, трудно сглатывая попавшую на язык соль, и в отвращении приподнимаю верхнюю губу. - В прямом смысле.- Уточняет повествователь. Веселости в его тоне слегка поубавилось. - Ну, вот он тогда с неделю не говорил ничего, а потом как забалакал, попросился к Мясникам. Мартин что-то там трепал, мол у шенка просто мания крови какая-то появилась. Он первый вызывался резать всяких чушек-свинюшек, курам черепушки рубить, а в первый день так вообще без помощи Уинстона тушку разделал. Кровь там спустил, мясо вырезал и башку хряка на кол повесил. Говорил, мол «забавы ради». Уинстон тогда в штаны-то поднапустил, но парня пожалел и плюнул на всякие его причуды. Ну, подумаешь, с башкой дохлой свиньи чувак иногда болтает, зато работает исправно… У меня вырывается колкий смешок, абсолютно ничего не имеющий общего с весельем или забавой. Просто всю нависшую жуть от этих россказней нужно хоть как-то выплеснуть из организма, а не то меня разорвет на части…Внутренности снова обвило нечто скользкое и холодное, подгоняя тошноту. Мальчик же продолжал, наполняя тишину Жмуриков своим усмиряющим приятным голосом: -Ну, а как-то раз, один шенк за обедом начал рассказывать своему корешу, что его будут тренировать в Бегуны. А Рез жрал сидел за соседней лавкой. Ну, все там орали, резвились, что мол «круто чувак, поможешь нас вытащить отсюда» или «прикинь, именно ты выход найдешь» и прочая брехня. Ну, Рез вскочил, да и вмазал этому шенку несколько раз – Рассказчик красочно изобразил удар кулаком по лицу. – Орал, что тот нихрена не понимает. Что выхода нет. Что все мы это заслужили и что-то там про небесную кару. – Голос приютеля стал совсем серьезным и опустился до приглушенного говора. – Старшие-то повыскакивали, скрутили, в Кутузку на две недели закинули. Других за драки и на месяц толкали, вот только у Мясника этого вроде как шарики за роликами, поэтому Сбор порешил смягчить наказание… Он замолк, поглядывая на мою реакцию. От этой истории внутри все как-то притупилось, будто там росла черная бесчувственная дыра. - А кто был тот шенк? – хмурюсь я, стирая остатки заветренных слез с подбородка.- На которого он напал? Подсознание искало родственную душу. - Я. – Зубасто улыбнулся мальчик, снова засияв своими глазищами, цвета ночного неба. – Смотри – и он ткнул измазанным в зелено-желтом соке травы пальцем себе в левый висок, развернув ко мне голову. Чуть выше изящно изогнутой черной брови светлел бугристый рубец, с тремя белыми старыми швами. - Как он бил, что у тебя такой шрам? – озвучиваю я свои непонимания, проводя заледеневшим пальцем по кожистому узору. - Ну, скажем так, он не только кулаками бил. – Заюлил юноша и усмехнулся, сощурив глаза.- На столах-то ещё ножи да вилки были. И я опять не прочувствала ни капли веселья или забавы, но все равно рвано хохотнула. - Как твое имя?- наконец-то хоть немного придя в себя, интересуюсь я. Удивительно, но эти жуткие рассказы, будто помогли мне скинуть с себя часть груза. Создавалось впечатление, что этот мальчик специально пришел сюда, что бы разделить со мной ужасное и подавляющее бремя, буквально давившее меня всмятку. Стало по странному легче.Может, потому что теперь я знаю, что Рез уже давно встал на этот путь... - Стив. – Он снова задорно улыбается и протягивает мне ладонь.- Ну, или Стивен, если хочешь. - Чай… - Я досадливо морщусь, припоминая собственное имя. Странно. Я абсолютно свыклась с мыслью, что меня тут все кличут Чайником. Это стало как-то куда привычнее. Поняв начало слова, приютель разразился хохотом. И тот смех был поистине ещё совсем детским. - Паула – впервые за день искренне, хоть и вяло улыбаюсь, пожимая его ладонь. - Что ж, Паула. – затягивает Стив, не расцепляя рукопожатие. – Добро пожаловать в клуб пострадавших. Это совсем не весело. Это заставляет дрожь пройтись вдоль позвоночника. Но я начинаю безудержно ржать, опираясь о корявистый ствол дуба и глядя на довольную мину нового знакомого. Сумерки уже растворялись в более густой темноте ночи, и мы начали выбираться из неуютной мрачной рощицы. - Ты поэтому побежал сюда? – озвучиваю я догадку, когда мы, кряхтя и отплевываясь от мошек и очередной сетки паутины, выбирались из лесу.- Потому что со мной случилось нечто похожее, да? - Ага – звякнул парень и споткнулся о жирную ветку, перегородившую тропку. – Ах, чтоб тебя… Из меня опять вылетает смешок. Поразительно, но именно со всем этим хохотом и ржанием из меня будто бы постепенно утекал весь яд страха, вины и гнета. Как будто из трещащего по швам воздушного шарика понемногу выпускают воздух, ослабляя давление. - Ну, на самом деле, мне просто скучновато было шастать по Приюту. А у тебя такой видок был, будто ты вешаться сюда побежала. Вот я и решил… - он опять споткнулся и уперся носом в тополь – Твою мать! – ругнулся мальчик, отряхиваясь, и закончил фразу – Решил подбодрить тебя немного. - Спасибо, шенк – от души благодарю я. Он не просто пожалел или завел шарманку типа «Все будет хорошо», «Не переживай», но помог избавиться от прожигающих мук совести. Мальчик мог казаться ещё совсем юным и слишком беззаботным, но он так верно подбирал слова, точно мудрость в его голове копилась по-крайней мере лет сто. Стив поразительно прочувствовал мое состояние. Возможно потому, что сегодня испытал нечто настолько же убивающее. Я видела по его глазам, когда мы только начали выбираться из Жмуриков – на дне души его засела заноза. Заноза собственных терзаний. Заноза ответственности за случившееся после закрытия дверей. Во мне торчала такая же. - А еще, – Оживленно добавил мальчик, заглушая треск ломаемых веток. – …ты же первая девчонка здесь. Я хотел попытать удачи – И он звонко легко хохочет, развеивая жутковатую атмосферу, сотканную темнотой ночного леса. Я знаю, что он шутит. Это так же очевидно, как и то, что я ступаю по земле. Так же очевидно, как и то, что нам необходим кислород для жизни. Так же очевидно, как и то, что сегодня было положено начало новой крепкой дружбе.