Glade. Год третий.

Мне старый человек сказал, И я навек запомню эту фразу: "Не могут быть красивыми глаза, Которые не плакали ни разу. Не может быть красивою душа, Которая ни разу не страдала, И человек красив только тогда, Когда есть сердце, а не кусок металла!"©

***

Разверстое темно-лиловое полотно небес таинственным красивым балдахином висело над спальной поляной. В стремительно густеющем сумраке надвигающейся ночи приютели неторопливо укладывались, беспорядочно шмякаясь на траву и сладко ежась внутри своих синих ватных мешков. Когда я добираюсь до этой Морфеевой лужайки, большая часть мальчишек уже мирно посапывала, лениво ворочаясь и закрываясь всеми возможными подручностями от посторонних звуков. Топливо моих сил было до капли слито на дневное выкорчевывание трухлявых яблоневых пней с Зартом, поэтому теперь я едва двигала ногами, мечтая сию же секунду упасть и сонно прилипнуть к земле минимум на несколько лет. Выбираю свободный лоскуток пушистого малахита и бухаюсь на него, нерадиво засовываясь в спальный мешок. С поры моего официального закрепления как Картежника, Червяка, Повара и Медяка прошло четыре дня. И все они были идентичны друг другу, пролетая словно один мутный час. Ведь когда почти что половину суток проводишь за разного вида работой, время усаживается на расписную карусель и с бешеной скоростью несётся вперед. Так и происходило, когда я попадала на Кухню или в Сады, где не отвлекаясь тонула в изнурительных хлопотах. На перерыве заправлялась обедом. А потом снова и снова падала в омут забот. Вдолбив себе в голову совет Стива "не светиться", я даже не могла немного разбавить рутину чем-то веселеньким, дабы не сердить местных королей. Со скоростного аттракциона время соскакивало лишь под вечер, когда знакомые фигурки выпрыгивали из величественных проходов Лабиринта, и я оживленно мчалась навстречу Нику, Стиву, Ньюту и, конечно же, главной занозе в моей заднице. Мы с Картографией полюбили друг друга с самого первого чертежа. И на то было несколько причин. Во-первых, быть в курсе нынешнего положения дел с нашим освобождением и питаться свежими новостями из Лабиринта - привилегия данная не всем. В добавок, мне виделось, что куда полезней сутками переламывать мозги в поисках решения задачи, нежели без конца наращивать мышцы. Во-вторых, за это время ещё три Бегуна предпочли чертеж со слуха, и коэффициент полезной деятельности Чайника возрос. Развитое творческое начало подошло к этой работе, словно ключ к замку, посему рисунки давались мне просто. Достаточно просто, чтобы за десять минут зарисовывать то, на что у некоторых ребят уходило до получаса. Поэтому, трое глубоких лентяев (Стив, Хэнк и темнокожий большеглазый парень, имени которого мне не запомнилось) пораскинули извилинами и пришли к выводу, что гораздо проще не напрягать свои верхние конечности в довесок к выжатым нижним. Шенки предпочли почти целиком сваливать на меня свои наброски и словесные указания, а потом поскорее сматываться в ещё не занятый душ и преспокойно лететь на заправку ужином. Как очень четко заметил Ньют, мальчишки и впрямь были готовы «перегрызть друг другу ноги», только бы первыми прибежать в Берлогу да не толпиться в потной, жаркой и до смерти утомительной очереди. А заручившись «услугой устного чертежа», как назвал её Стив, все самые нетерпеливые имели шанс свалить под теплую освежающую водицу уже через четверть часа после погружения в обитель меди и плесени. Но я была непротив. Просидка в бетонной конуре подкидывала новые подробности о жизни в Приюте. Оказывается, Алби тоже периодически выходил в Лабиринт, но, вроде как, когда сам того хотел или когда катастрафически не хватало людей. Третья причина – Страж Бегунов. И хотя я всё ещё обнадеживала себя верой, что со временем эта чертова нервотрепка с влюбленностью будет утекать и утекать, как яд из раны, с каждым днём становилось только хуже и хуже. Отношение к парню было изменчиво как опасный сплав по извилистой речке. Так, в определенные моменты, меня ни с того ни с сего затопляло большое уважение к суровому, но справедливому лидеру Бегунов. К тому, сколько в нем выдержки, стойкости и главное - ума. Однако, уже в следующую секунду Минхо мог открыть свой рот, и тогда меня охватывал безумный порыв подойти и хорошенько врезать ему, чтобы прекратить поток шуточек и мата в адрес своей работы. Эту тягу тут же вытесняла постыдно другая – кинуться на него и заткнуть юношу поцелуем, чтобы впредь на разевал варежку на мои чертежи. Одним словом, весь спектр чувств к этому мальчику был неверотяно широк. Они прыгали и метались из крайности в крайность, точно акробаты под куполом цирка, варьируясь от еле сдерживаемого позыва хорошенько пнуть его под дых до позыва хорошенько оттрахать. И это, признаться, пугало не на шутку. Даже после посиделок на спине у гарцующего быка я не представляла что могу пропускать через себя такой наркотический букет впечатлений практически единовременно. Таким-то образом вечера в Картографии становились и томительной пыткой и сладкой отдушиной. Ник всё так же играл роль фанатичного зрителя «Страстей Приюта», как этот тронутый окрестил нашу мыльную оперу. Подмечая забавные реакции с моей стороны, Картежник сыпал остротами и подколами, которые опасно балансировали на грани между понятными только нам двоим шутками и вполне очевидной сдачей с потрохами. Как, например, вчера вечером... Я кропотливо дочерчивала художества своих «заказчиков» на чистовик, тщательно выводя грифельные дорожки и внимательно сверяя их с черновыми набросками. По правую руку сидел Страж Картежников, внимательно раскладывая тонкие стопочки по выцветшему желтоватому дереву и сравнивая картинки между собой. Время текло размеренно и занимательно. Но тягуче перебросилось на другую пластинку, когда в ухо мне неожиданно заматерился приглушенный голос. Поскольку наша бетонная коробка была полностью забита увлеченно кусающими губы, щеки и языки за графическим изложением своего дневного маршрута ребятами, Минхо не орал громко. Он просто скомпенсировал громкость большим количеством нецензурных эпитетов в мой адрес. А у меня никак (совсем никак) не получалось сосредоточиться на непосредственной причине недовольства Стража Бегунов, пока этот умопомрачительный настойчивый шепот гулял по шее и уху, сковывая тело горячим ознобом. Я даже как-то легонько выгнулась навстречу этой волне, блаженно прикрывая глаза и плавясь в растущем дурмане. Но Минхо вскоре выговорил все свое негодование, оставил на столе два чертежа и, бросив «переделай, тупица», дальше застучал кроссовками о половицы. Бросая меня из полымя в снег, справа отрезвляюще брызнул смешок. Избегая зрительного контакта с пухнущим от смеха Ником, я судорожно хватаю прихваченный ранее пластиковый стаканчик с водой и делаю два глубоких глотка, силясь успокоить свою ненормальную голову. И в этот момент под боком прозвенело лукавое замечание: - Ооо, да я гляжу кто-то уже потёк… Вода возмущенным распыленным фонтанчиком выплюнулась у меня изо рта. Картографию наполнил отчаянный кашель. Испуганно озираясь по сторонам и по возможности избегая любопытных взглядов остальных приютелей, я сильно пинаю стул Ника. Минхо на тот момент копался в сундуке в противоположном конце помещения, буквально чудом не расслышав это тоненькое замечание Картежника. - Это я о стакане… - пластаясь на столе и задыхаясь от смеха, зеленоглазый тычет пальцем в мою руку. На боку тонкого пластика чашки темнеет трещина, сквозь которую торопливо убегают остатки воды. – А ты о чем подумала, маленькая извращенка? Лицо полыхнуло гневным смущенным жаром и я просто обрушиваю остатки питья на кудрявую голову ржущему засранцу. Этот невыносимый тип не переставал хихикать до самой укладки. И хотя каждое утро я вставала, потягивалась и ободряюще убеждала себя, что именно сегодня мне немного полегчает и влюбленность приглушится, вечером же все равно упорно облачалась в широкую черную футболку, рассматривала подаренное зеркало и просто улыбчиво куталась в свой спальник. А ещё, по какой-то не смешной шутке судьбы, даже после работы Минхо всё равно попадался мне на глаза. Куда бы я не швыряла свою переносную пастель, Бегун, словно нарочно, падал так, чтобы сквозь сгущающиеся сумерки и грузную пышноту вздымающихся ватных коконов остальных мальчиков, мой взгляд ковался на его лице. Или затылке. Или жарко высунутой из-под синевы ткани руке. И тогда я, мнящая себя такой сильной до контроля собственного поведения, неотрывно глядела на него, завернувшись в мешок с головой и оставив только крохотную щель для глаз. Думала, любовалась, осуждала себя за помешательство, пока сон не навливался на веки и сладкая тяжелая темнота не уносила к путам отдыха и ночных кошмаров. Пару раз юноша подлавливал меня на слежке, неожиданно распахивая глаза в насмешливом прищуре. И тогда я либо поспешно зевала и жмурилась; либо Бегун непонятно чему лыбился и мы принимались, как две шизанутые обезьяны, кривляться друг другу, пока на перерез не заваливался какой-нибудь шенк и зрительный контакт не обрывался. А сейчас усталость буквально давила меня в лепешку и единственное, что не давало уснуть – жар. Внутри ватного кокона, в наглухо застегнутой рубашке и плотных джинсах было невыносимо душно. По-нормальному, надо было бы сходить в Берлогу, взять почующую в рюкзаке футболку или майку, добраться до душа и там, под защитой замка, переодеться, но это было равносильно путешествию на Эверест в пляжной экипировке. Сейчас, пожалуй, были редкие минуты когда я искренне досадовала на Нила, захватившего мои личные пятнадцать квадратов. В итоге, единственное, на что хватило размятых крепатурой рук: выпростаться из рубашки, комкано подмять её под голову и до гланд натянуть спальник, наконец-то ныряя в сладкий отдых. Но не надолго. Стоило какому-то нерасторопному шенку громко споткнуться о своего соседа во время укладки, я коротко вздрагиваю, просыпаясь от неглубокой дремы. А едва продираю глаза, натыкаюсь на задумчивый черный взгляд отправленный точно сюда. Минхо лежит через двух человек от меня, подперев рукой голову и сосредоточенно пожевывая внутреннюю сторону щеки. В первые мгновения выражение юноши явно говорило, что его застали за чем-то непотребным и даже воровским. Готова поклясться, лицо его залила краска, видимая даже сквозь мрачную сумеречную пелену. Пару секунд мы глядим друг на друга: я-вопросительно, он-смешанно. Но Бегун скоро спохватился и мигом запрятался за наплевательски-дерзкой ухмылкой. Он беззастенчиво передергивает бровями и на сей раз черные прожекторы его нагло кажут на открывающиеся из-под распахнутого спальника виды моего торса. Видимо, совсем зажарившись внутри, я во сне отверзнула свою мягкую ватную скорлупку, открывая свежему воздуху прикрытое лишь полоской бюстгальтера тело. Посылаю Бегуну насмешливый прищур, коими обычно награждал он меня, а потом демонстративно запахиваюсь до самой макушки, с непонятным чувством лестного удовльствия проваливаясь в сон. Утро, однако, началось не вполне обычно. В лицо ударил свет. Коротко и обжигающе пройдя по глазам, он испарился, снова уступая место темноте. С вызывом любопытства распахиваю глаза. Минхо стоит чуть правее меня, бессердечно направляя яркий луч фонарика в лицо сопящему рядом со мной мальчишке. Тот недовлльно кряхтит и отворачивается сильно жмурясь и кривясь. Бегун коротко хмыкает и с чувством пинает шенка по боку. Тот ойкает и окончательно просыпается, усаживаясь и потирая глаза кулаком. Страж требовательно махнул лучом, безмолвно приказывая следовать за ним. И мальчик подчинился, мигом вскакивая и принимаясь обуваться да натягивать вывернутую футболку. С усталым недовольством отворачиваюсь, прикрывая глаза. Должно быть, это и есть тот самый Алекс. Стив что-то такое болтал два дня назад о парнишке, который приступает к тренировкам в Бегуны. Должно быть с сегодняшнего дня. Удачи, шенк. Не представляю как ты сможешь вынести поток саркастических наставлений со стороны своего тренера. Минхо хватает и пары минут в Картографии, чтобы вывести меня из себя. А уж если слушать его брюзжание по десять часов на день… Словом, искренне пойму, если кто-нибудь из новичков когда-нибудь самостоятельно свяжет Куратора лианами плюща и скормит первому прокатывающемуся неподалеку гриверу. С рассветом Приют наполнило надрывное петушиное пение, заводя механизм привычного дня. Время снова уселось на расписную карусель и понеслось… Под вечер, насквозь пропахшая паленым маслом, с забрызганной этим же маслом рубахой и обожженными пальцами, я дожарила последнюю партию стейков и поскорее вылетела из Кухни, чувствуя, что ещё пять минут в компании жаренного мяса и я нафиг выплюну собственный желудок. К тому же, со вчерашнего дня оставалась ещё парочка карт, надлежащих передлке. Да и общий порядок навести не помешало бы, а то через минут сорок шенки вернутся и в корзину обязанностей непременно подзакинут мячей. В румяных красках приближающегося заката, я подхожу к уже полюбившейся бетонной коробке и наваливаюсь на люк, принимаясь ворочать ржавое колесо. Но за скрежетом и визгом металла не сразу различаю позади себя топот. А едва оборачиваюсь, тут же ловлю взглядом стремительно приближающуюся фигуру Минхо. «Слишком рано» – обеспокоенно звякнул первый тревожный колокольчик в голове. А как только парень оказывается поближе, колокольчик забился так отчаянно, что норовил расколотить вдребезги собственный купол. Лицо Бегуна исказила злость. Настоящая и тяжелая. Лоб его режут морщины напряжения, глаза полыхают чем-то безумным. Не доходя двух метров до входа в Картографию, юноша тормозит, остервенело срывает с плеча свой черный рюкзак и с отчаянным рыком швыряет его в стену правее двери. Я ошеломленно замираю, шарахаясь от точки удара. Бегун подходит, все ещё усердно просверливая взглядом свою побитую ношу, а потом яростно пинает рюкзак ногой, плотнее вминая тот в стену и наверняка в ничто ломая коробку для ланча, почующую внутри. Вспышка агрессии немного спадает. Юноша хмурится, выпрямляется, тяжело выдыхает и гневно зарывается пальцами в волосы, стукаясь лбом об стену. - Эй, что случилось? – как можно спокойней спрашиваю я, боясь пошевелиться или сделать резкое движение. Он напоминает загнанное животное. И мне не доводилось видеть его таким взбешенным. Минхо тяжело и грозно дышит. На раскрасневшейся шее и лбу вздулись вены. Бегун несколько секунд просто молчит, а потом неожиданно отскакивает от бетонной плиты и рявкает на меня: - Где Алби?! Я мелко вздрагиваю, изумленно хмурясь и чувствуя, как верно набирает рост сокрушительный вал испуга. Не перед Минхо, естественно, но перед тем, что такого страшного могло произойти. - На Живодерне…- напряженно отвечаю я после короткой паузы, и юноша срывается с места бегом пускаясь к указанному пункту. Остаюсь озадаченно глядеть ему вслед. Всё внутри порывается гнать следом, вот только я не знаю, имею ли права влезать в это. И не знаю хочу ли. Поэтому поступаю единственно правильно – подбираю брошенный рюкзак и захожу в Картографию, мучаясь от хлестающих изнутри волн тревоги и потрясения. Едва ли мне удавалось сосредоточиться на работе, но то был верный способ не сойти с ума от волнения. Спустя положенные полчаса снаружи слышатся голоса. Я тут же подскакиваю ко входу, вырывая из затекающей внутрь вереницы всклокоченных Бегунов Ника. Тот вопросительно моргнул, все ещё тяжело восстанавливая дыхание и хватаясь рукой за грудь. - Что произошло? – с ходу выпаливаю я. Юноша недовольно закатил глаза и сквозь клочки шумно втягиваемого воздуха брюзгливо изрек: - Я …не читаю мысли, Чайник. Так что… излагай подробнее. - Минхо прибежал полчаса назад. Он будто из ада выскочил…кароче, случилось явное дерьмо. Взгляд Ника из слегка раздраженного сделался серьезным и встревоженным. Юноша выпрямился и хмуро обернулся на щелочку в незапертом люке. - Он пошел искать Алби. На Живодерне. Узнай в чем дело, ладно? – прошу я, трогая Картежника за плечо. - Жди тут и …- юноша обернулся, скинул с плеча свой ранец, выуживая оттуда несколько помятых листков. - …за меня доделай. - Хорошо. – торопливо киваю я, хватая наброски карты и легко подталкивая мальчика к выходу, в чем не было нужды потому что он уже и сам распахивал люк. Тут же послышался топот и в Картографию влетел потрепаный Ньют, чувствительно сталкиваясь с Ником в проходе. - Потише, приятель! – выставил руки светловолосый, сияя белой улыбкой на раскрасневшемся лице. – Я, конечно, рад твоей роже, но не настолько… - Пошли со мной. – стальным голосом перебил Ник, хватая друга за локоть и выталкивая наружу. - Лады… – настороженно отозвался Ньют, приметив напряженную вдумчивость друга. А потом, вняв какому-то понятному только им двоим безмолвному сигналу, кивнул. – Только давай по-быстрому. Ребята выскочили из постройки, тяжело шлепнув за собой ржавым люком. Я же поскорее ныряю в омут работы. Однако, на душе было настолько неспокойно, что напряжение не позволяло нормально делать свое дело. Несдержанная тревога то и дело ударяла в голову и в пальцы, заставляя те, то слишком сильно давить на карандаши, ломая их в щепку, то неосторожно рвать да дырявить тонкую бумагу неоконченной карты. Бегуны, усердно шуршащие грифелями рядом, то и дело вскидывали на меня озадаченный взгляды, когда из очередной деревянной палочки с хрустом выламывался грифель или скрежет порванных листков тревожил монотонную полутишину. Спустя бесконечно долгое количество минут дверь в Картографию с визгом отворилась, впуская в мою душу надежду на хоть какое-то успокоение в лице трёх юношей. Первым вошел Минхо. Потирая висок, он прошаркал к своему стулу, снял со спинки притащенный мною рюкзак, небрежно отряхнул и, вынув из черного нутра ранца свои зарисовки, как ни в чем не бывало, приступил к черчению карты. Ник и Ньют захлопнули дверь, но остались печально и подавленно смотреть внутрь себя, нерешительно пожимая лямки собственных рюкзаков и топчась на месте. -Эй, ребята…- подняв взгляд, призвал Ньют. Голос его был такой поломанный и гнетущий, что присутствующие интуитивно прочувствовали нечто серьезное и плохое, отрываясь от работы и оборачиваясь к прибывшим шенкам. Ньют помолчал, нерешительно обводя всех взглядом, и тогда с шумным напряженным вдохом слово взял Ник: - Алекс погиб, парни. – словно катая в горле металлический шарик, вымолвил он и поднял на огорошено утихшив Бегунов свой пронзительно зеленый прищур.- Вот так вот… Приютели пару страшных секунд молча каменели, прочувствывая это жуткое непередаваемое ощущение безнадежной реальности. В груди у меня ежесекундно рос и креп массивный валун. И это у меня – человека, который и словом не обмолвился с погибшим парнем. Боюсь представлять, какой груз сейчас расплющивает остальных приютелей. А Минхо? Он ведь был там сегодня с Алексом. И, по всей видимости, был с ним в последнюю минуту. Что же должен чувствовать он? Ньют отмер, коротко тряхнул головой и прошел к стулу, усаживаясь справа от меня, растерянно доставая свои собственные наброски и принимаясь их перечерчивать. - Вот черт…- сглотнув, прошептал Стен, невидяще глядя круглыми карими глазами куда-то вглубь себя. Минхо раздраженно выдохнул, резко чиркая по листку перед своим носом. С минуту давила невыносимая тишина осознания, прерванная лишь тоненьким стоном стула, на который завалился Ник и разбавляемая шорохом карандаша Минхо. Остальные же просто глядели на стол, боясь что-то сказать и боясь молча тонуть в этой суровой истине. - Первый выход у шенка. – просипел надомленный голос напротив. Парень незаметно провел пальцем по нижнему веку, рассеянно пуская ладонь по апельсиново-рыжим волосам. – Он ведь хотел вместо меня бегать. - Мля. Значит, Хэнк, твой отпуск отменяется. Ищи себе другую замену.– совершенно бесстрастно вымолвил Минхо, а потом отложил карандаш, встал, упрятал карту в сундук и неторопливо вышел из Картографии. И снова на всех упала невидимая, но очень острая тяжесть. - Сволочь толстокожая, - пробубнил Ньют, провожая спину друга взглядом. - Как он может сейчас думать об этом? Приютель тяжело вздохнул, поморщившись от сквозящего в собственном голосе отвращения, а потом обратил свой взор на меня. -Ты не думай, что ему наплевать... - Я и не думаю. - твердя раздражением перебиваю Ньюта. Меня почему-то ощутимо уязвило, что он сам усомнился в этих словах. Даже кольнула какая-то непонятная обида за Минхо. - Ему точно не наплевать. И тем страшнее, что он этого вообще не показывает. Ньют внимательно глядит на меня, видимо не совсем понимая причину негодования. Я поджимаю губы, поглядывая в щель незапертого Бегуном люка, и тихо выдавливаю, не обращаясь ни к кому: - Как же, наверное, погано держать столько дерьма в себе? Несколько минут мы просто тонем в тоске, каждый думая о своем и занимаясь своим делом. Прочие Бегуны, словно под влиянием тяжелого всеобъемлющего транса, принялись в прострации заканчивать работу, изредка шептать что-то невразумительное и снова пропадать внутри собственных мыслей и страхов. -Во всяком случае, для Алекса всё кончилось быстро. – с болью прошептал Ньют спустя приблизительно четверть часа, а потом пронзительно взглянул на меня своими печально-голубыми глазами, встал, побрел к сундуку, уложил карту и вышел прочь. Горестная тоска густым туманом опутала Приют, пробираясь своими холодными душными щупальцами в душу каждого. Впервые на моей памяти в Кухне весела абсолютная тишина. Никто не смеялся, не чокался, не говорил. Мне чудилось, что мальчики даже старались лишний раз не звякнуть зубчиками вилки о тарелку. Словно одно то, что мы издаем звуки, едим и живем было косвенным надругательством над свежей, как рана, памятью Алекса. И тогда, сидя среди них и пережевывая теряющую всякий вкус пищу, я в очередной раз поймала себя на отвратительной мысли. Как хорошо, что я здесь недавно. Хорошо, что пока не знакома со всеми. Хорошо, что не терзаюсь так же сильно, как остальные… В такие моменты я ненавидела себя. Но думала об этом опять и опять. А ещё я украдкой наблюдала за Минхо. Когда он взорвался сегодня днём подле Картографии, я не на шутку вструхнула. Но теперь, когда он молчит, легко отшучивается или вообще делает вид, что ничего не случилось, мне становится по-настоящему страшно. А ведь он видел случившееся. Алекс ведь его подопечный. То есть был. И Бегун наверняка чувствует свою ответственность за того парня. Ответственность за его смерть. Это чувство мне знакомо… Невырываемая вина, грузная тоска и непреодалимое желание оттолкнуть от себя эти жестокие мысли любыми способами. Всё это большим запутанным комком рухнуло на меня в момент, когда бетонные плиты безысходно сомкнулись за спиной Реза. Но мне повезло – в мой рухнувший мир вломился Стивен и всё распутал, разложил по вешалкам и тепло улыбнулся, напомнив, что не обязательно гнить в этой трясине одиночкой. Но Минхо. Он не хочет не то что просить кого-то помочь распутать весь этот плюк, но даже просто поговорить о произошедшем и отдать несколько ниточек из этого дерьмового клубка кому-то другому. Пару раз я замечала, что Ньют заводил разговор на эту тему, но Минхо лишь фырчал, язвил или выплевывал что-нибудь грубое. И тогда раздраженный и усталый друг просто откладывал это безнадежное дело. Ник тоже пытался выведать, но был послан ещё дальше. Под прессом общей печали и таких вот дум я проворочалась до глубокой ночи. Потом был очень поверхностный сон, наводненный красочным коктейлем кошмаров и растревоженных воспоминаний. А потом опять часы бессонного перекатывания с боку на бок. Светло-серые краски медленно выдували из Приюта непроглядный мрак ночи, а я все жмурилась, ерзала, но никак не желала сдаваться дреме. И вот, едва сонливость уж было начала побеждать, слух всполошило нечленораздельное бормотание. - Козёл. – вяло проворчал Вас в паре метров от меня и со стоном перевернулся на бок, потирая руку и плотнее кутаясь в мешок. Высокая фигура в предрассветном полумраке старательно перебирается через поле спящих приютелей, небрежно задевая и пиная края спальных мешков, изредка спотыкаясь о растянувшихся на земле парней. Кажется, ей и адресовывалось нелестное замечание Повара, которому, по всей видимости, беспардонно наступили на руку. Я тру глаза, убирая сонную пелену и любопытно приподнимаюсь на локте, гадая на кого-же утром посыпится поток недовольств за нарушенный покой. - Умолкни. – тихо огрызается неспящий и я распознаю в нем Минхо. Интересно куда его понесло? Берлога-то с туалетом вообще в другой стороне… Ответ пришел через минуту, когда Бегун уже миновал поляну и вступил в сень Жмуриков. Опускаю голову назад на скатанный из полотенца валик- подушку, закрываю глаза и сильно стискиваю зубы. «Это не мое дело» – твержу себе, непроизвольно жмурясь все сильнее. - «Может отлить пошел. Они же мальчишки. Им вообще любой куст, как роскошная уборная». Я рефлекторно закатываю глаза под зажмуренными веками, внимая честности собственных представлений. Но голос внутри все равно бурчит и настаивает, что юноша не стал бы пробираться буквально по головам других с противоположного конца лужайки ради обыденной нужды. «Но это тоже не мое дело. Спи!» - приказываю я себе и закутываюсь в спальник с головой. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. А потом я распахиваю глаза и наспех вынимаюсь из кокона, одеваю обувь и как можно аккуратней лавирую между вздымающимися храпящими телами, пробиваясь к уголку леса. О пребывании кого-то в рощице свидетельствовал лишь едва различимый коридор из пошатывающихся тонких веточек на уровне моего лица. Побыстрее иду по этому тоннелю, где перепрыгивая, где перешагивая, где спотыкаясь о корни, камни и отломанные поленья. - Какая нелепость…- кряхчу я, высматривая колыхающиеся веточки впереди и все ещё споря с собственным подсознанием о правильности такого решения. Господи, это же Минхо! Он может просто послать меня нахер да ещё и от души обматерить в дорогу. Не знаю с чего вдруг решила, что понимаю его лучше чем Ньют или Ник - его лучшие друзья. Не знаю, с чего позволила себе смелость нарушать его уединение. Но я доверяю своим ощущениям. А они кричат о надобности хотя бы попробовать поговорить с ним. Шенк напоминает мне бурдюк залитый едким дегтем. Полнится, растет, трещит по швам но ни за что сам не выплеснет яд на кого-то. Так что, я пожалуй приму на себя роль шила. Приютели заступают в Жмурики лишь по двум причинам: либо нужна древесина и некто идет валить тополя да дубы; либо душевные терзания, депрессия и гнёт достигают определенной черты, и вот тогда то просто необходимо побеседовать с собой или с теми, кого уже нет. Сомневаюсь, что Минхо решил помочь Строителям. Всю дорогу, чувствую себя гадким вором, прокравшимся в чужой уютный дом. И это заставляет меня кропотливо выбирать как можно более мягкое место для поступи, что бы не нарушать священной тишины леса. Уже у опушки могильной лужайки, неудачно опираюсь пальцами о ствол дерева. Ладонь скользит по покрывшейся утренней росой бугристой коре, и я косолапо вываливаюсь на открытую поляну, с треском раздавливая иссушенную временем шишку. Кладбище как всегда накрыто облаком тяжелого влажного воздуха, сжимающего грудину. Казалось клочок его можно взять в руку и хорошенько отжать от воды. Я оглядываю поляну, но не нахожу ничего кроме гнетущих старых могил. Покосившиеся кресты, страшно торчали под куполом сгобленных мрачных стволов. Этот угол Приюта словно макнули в потусторонний мрак... – Эй, у тебя в башке не отложилось, что за слежку можно и схлопотать?- слышится раздраженное увещевание. Я испуганно подскакиваю. Душа провалилась до самых ступней. Минхо облокачивается на дерево за моей спиной, отстраненно сложив руки на груди и хмуро глядя на могильник. - Было б за чем следить.– только и буркаю я, в смятении упирая взгляд в разломанную шишку и обтирая скользкие ладони об штаны. Теперь, я лишний раз ругаю себя повторяя и повторяя: «Сначала думай, потом делай». И что теперь? Что я могу спросить у него? Что могу сказать? Человек ведь пришел побыть с собой. - Зачем припёрлась? – крайне недружелюбно изрек приютель, даже не поднимая взгляд от захоронений и крайне точно озвучивая мой собственный самовопрос.- В нашем вонючем доме...- юноша зло ударил по этому слову. – ...есть ещё три угла. Так что ноги в руки — и вперёд! - Я хочу поболтать. – как можно проще говорю я и подхожу ближе, вытаскивая сухие листья из своих волос. Это единственное, что мне кажется разумным сказать. Минхо тяжело вздыхает, будто готовясь слушать до жути скучный урок. - Мляяяяя. Даже в гостях у покойников в тишине не побыть. – хмуро шипит парень, закатывая глаза.- Шизуха, если ты будешь сыпать дурацкие банальщины, типа «все будет хорошо», «ему лучше, чем нам», «ты в порядке?», то я нафиг двину тебе. И мне плевать, девчонка ты или нет. Настохужело. - Ты что, больной? – серьезно восклицаю я, приближаясь ещё на пару шагов и наконец-то поднимая голову от сухих иголок, мягким коричнево-желтым настилом, улегшихся под ногами. – Даже он поймет, что все не в порядке. – я серьезно стукаю костяшками по тополю на который облакачивается парень. Минхо качает головой и криво ухмыляется. - Расскажи мне об Алексе. Я только пару раз его видела.- упрямо приваливаюсь к тому же дереву, так, что наши предплечья находятся в каких-то полудюймах друг от друга. И я каждой клеткой кожи чувствую это расстояние. Теперь, когда деваться некуда, страшно говорить что-то не то. Но и Бегун сам ничего не расскажет. И уж точно никогда не станет жаловаться. Поэтому единственный выход – просто представить себя на его месте и неторопливо шагать в сторону разговора. - Ты это всерьёз, что ли? – раздраженно говорит он, не оборачиваясь и сильнее хмуря брови. - Говорю тебе, я не собираюсь тут с тобой на пару соплями захлебываться. Вали к чёрту. - Ты какой-то зацикленный, шенк. – легкомысленно поддеваю я, дернув голвой в сторону мелькнувшего в кроне дерева красного огонька. – Если утешит, когда начнешь реветь, обещаю: тут же свалю. А пока не ответишь, так и буду зудеть над ухом до самой побудки. - Окей. – раздражаясь все сильнее, проскрипел Минхо и шумно выдохнул, словно кипящий котел. - Этого шенка недоразвитого закинули сюда месяца четыре назад. Этот плюк всё время хныкал и плакался во время тренировок, болтал, так, что не в дугу было слушать, и каждый день порывался свалить на обед раньше времени. - Ну что, удовлетворил? – парень криво усмехнулся и коротко кольнул меня взглядом. – Это всё. Отваливай спать, цыпочка. - Мдаа. Похоже, что он неплохой парень. – серьезно протягиваю я, игнорируя совет. - Этот грёбнутый осел был слишком любопытным… - в сердцах бросает Минхо, видимо, под давлением множащегося раздражения раскалывая скорлупу искренности.- Прям как ты, дубина! Тоже совался, куда не надо. Я тяжело втягиваю воздух, понимая, что бесполезно ждать от приютеля развернутого монолога. Приходится щипцами тащить и выгадывать каждую фразу. - Он что, сбежал от тебя …? - я не довожу мысль, как хрипловатый звенящий негодованием голос перебивает: - Этому козлу видите ли интересно стало, мать его! – юноша вскинул руки, точно взорвался. Эхо его звонко застряло в кронах деревьев. – В первый свой день в Лабиринте на Обрыв глянуть он захотел, шенк долбанный…- тяжелый разгоряченный выдох, клубком выкатывается из груди Минхо и мышцы на его руках сильно напрягаются. - Он ... упал? – вскидываю голову я. Молчание длится, будто бы, целую вечность. - Свернул в поворот и помелся к этой вуду-яме. – наконец-то пробурчал юноша. - Я как заметил, вырулили за ним, заорал, чтоб зад свой назад тащил, а тот варежку то разинул, да и запутался в лианах этих чёртовых. А потом ласточкой полетел, даже не пискнул. В тишине леса я слышу сдавленное шмыганье. Лицо Бегуна меняется, будто он только что совершил нечто ужасно зазорное. Приютель настороженно косится на меня, и я старательно демонстрирую, что до крайности увлечена узором на листке растущей рядышком березы. Подумаешь. Мы ведь все люди. А он так тушуется, будто только избил бабушку-инвалида на глазах у младенца. - По твоим же собственным правилам он не должен был отходить не то что в другой коридор, но вообще ни на шаг. – проговариваю я, практически не вкладывая в слова никаких эмоций. - Ага…- просто повторяет юноша, напряженно впиваясь пальцами в свое предплечье и цокая. – И что? Мне на секунду показалось, что он сейчас проткнет кожу ногтями. - Вот ты и заорал на него. – констатирую я, кивнув в такт мыслям. Минхо шумно выплевывает воздух, от чего грудь мою больно ежит изнутри. - Ты пытался сберечь его же собственную шкуру.- продолжаю свои рассуждения вслух.- А шенк просто отвлекся, даже не подумав сперва затормозить или хотя бы оглядеться. - К чему ты…?!– нервно взмахивает руками парень, но я просто не замечаю и твердо произношу слова, которые меня давно порывало озвучить. - И выходит, тут даже никто не виноват. Просто грёбаное стечение обстоятельств. – я говорю это твердо и уверенно, словно внутри меня живет некая всезнающая сила. А потом уже тише и вкрадчивей прибавляю: - Не из-за тебя… Минхо межит брови, затыкаясь на полуслове. Десять секунд молчания, а потом он как можно более небрежно фыркает и усмехается, закладывая черную ямочку на щеке: - Ну ты и плюк нагородила, дубина. Чего и следовало ожидать. На самом деле меня не полнит обида или злость на себя, только беспощадно зудит внутри досада, что не удалось подбодрить говнюка. - Извини, что помешала. – без тени оскорбленности или язвительности бросаю я, а потом отлепляюсь от тополя, заступая на единственную более менее протоптанную дорожку. Вернусь в свое синее пристанище и попробую немного подкопить живительной силы сна за оставшееся время. Что ж, попытка не пытка. – Чайник, стой. - доносится голос человека, судя по интонации, добровольно согласившегося на пожизненное заключение. – Иди сюда. Я вываливаюсь обратно на полянку, столбясь напротив Бегуна и вопросительно кивая. - Хр-рень. - превесело ругнулся юноша. - Тебе бы цыпочка романы писать. Надо же, такие проникновенные речи толкаешь - сам Шекспир позавидует. Ещё чуть чуть и я бы даже всплакнул. – издевается он, весело сверкая глазами и широко улыбаясь. - Иди ты. - морщусь я и устало толкаюсь обратно в дебри местных джунглей. В спину мне доносится веселое хихиканье-хрюканье. Несмотря ни на что, приятно снова слышать этот смех, хоть меня и немного задело такое пренебрежение. Не успеваю я выглядеть в полумраке тропинку, как позади затрещали ветки, а потом к вящему удивлению на плечи мои по-братски легла теплая рука. В ухо брызнул смешок, пуская мурашки по спине: - Ладно, уймись. – примирительно захихикал парень и как-то непонятно добавил, совсем по-дружески тряхнув объятьями. – Остынь, Чайник. Это было не так уж плохо. И вот сейчас, никакие силы мира не смогли бы меня заставить меня сдержать самодовольную улыбку. В солнечном сплетении в очередной раз заерзало что-то теплое от приятной близкой тяжести на плечах. Я бросаю на юношу быстрый взгляд, стараясь успокоиться и вести себя как можно адекватней, но голову все равно немного дурманит его прикосновение. Хорошо, что гордость не позволит Бегуну сказать «спасибо», иначе меня бы точно кондрашка хватил. - Ну, коли ты больше не выглядишь, как желающий повеситься на собственных кишках, пойду, посплю ещё…- кряхчу я и, хрустя суставами пальцев, протяжно, сладко зеваю. - До подъема семь минут, дубина. – как бы невзначай пролепетал парень, зараженный примером, тоже зевнул, двигая руку через мою шею так, чтобы взгляду открывался белый циферблат с мучительно ранними цифрами на экране. У меня вырывается унылый стон: сегодня работаю в Садах – придется копаться в земле, ползать по грядкам, ворочать всякие пни и ведра, а я буквально с ног валюсь. Зарт не одобрит. - Хрен с ним, не вой. – бодро вякает Минхо, но тут же сам давится зевком. – Пошли-ка наваляешь нам чего нибудь проглотить, а то желудок сам себя уже жрёт. – озарился идеей приютель, не то вопросительно не то утвердительно тряхнул меня, и резко свернул на другую тропу, по всей видимости, укорачивающую путь до Кухни. Мне остается только страдальчески морщиться и мелко похныкивать: - Ну уж нет, шенк. Я сегодня Червяк, а не Повар. - Да ну? – хитро протянул Минхо, обгоняя меня на пару шагов, сцепляя руки над головой и протяжно потягиваясь. – Тогда по твоей же милости пойду испорчу утро одной храпящей волосатой кастрюле, бессердечная ты телка. Будь я шариком – лопнула бы от возмущения. Вот и пытайся помогать кому-то после всего. Правдиво, что дорога в ад выложена благими намерениями… - Ладно, Бегун… – вкладываю всю желчь, какая скопилась, в последнее слово. - Первый и последний раз играю в Котелка. И то только потому, что ему ещё сегодня разделывать барана. Кстати, твоего близкого родственника, чёртов шантажист. Слышится смех вперемешку с треском ломаемого орешника. - Кончай фырчать свои остроты и драпай активней! – с завидным энтузиазмом прикрикнул Минхо из темного сгустка, в котором я распознаю старый куст. А потом опять зевнул. У меня вырывается громкое раздраженное фырканье. Срываю с ближайшей хвойной лапы увесистую шишку и запускаю её в спину одного совершенно оборзевшего шенка, а потом безнадежно шагаю следом за сверкнувшей в темноте нахальной улыбкой.