Your odor is... Blood

Холодные объятья утреннего воздуха обхватили тонкие щиколотки Кёнсу, заставляя его поёжиться и раскрыть глаза. - Почему так холодно?.. - подумал омега и провёл рукой по кровати. Она была пуста. - Чонин?.. – тихо кинул омега в тишину квартиры, что поглотила его слова, как бездонная пропасть. Стояло очень раннее утро. Даже солнце ещё не окрасило в алый цвет горизонт и облака. Кёнсу стало не по себе. Куда делся Кай с утра пораньше? И почему он не оставил даже записку? В квартире было темно и пусто. Конечно, Кёнсу и до этого жил один, и к подобной пустоте ему было не привыкать, но… Но Чонин… Опустив босые ноги на холодный пол, омега поёжился. Он не привык так рано просыпаться, а значит и утренний холод был ему непривычен. Кёнсу начал очень тихо и аккуратно шагать к выходу из комнаты, как будто боясь напугать кого-то, или привлечь излишнее внимание. Но ведь он в квартире совершенно один. Был бы тут Чонин, Кёнсу бы почувствовал. Выходя из серой и холодной спальни, Су оказался на такой же кухне, которая не прибавила его вопросам ответов. Лёгкие белые шторы слегка колыхались от дуновения ветра, тихо шурша по полу и открывая путь на балкон. На столе со вчерашнего вечера остались холодные недоеденные оладьи, а в раковине виднелась недомытая кружка. И всё отдавало таким же серым и холодным оттенком. Словно тучи с улицы наползли в квартиру омеги. Окинув всё печальным взглядом, Су опустил голову. Всё точно так же, как было буквально две недели назад. Та же пустая квартира. Хоть и маленькая, но такая огромная для омеги. В ней он мог потеряться. Но не заблудиться в комнатах, а просто кануть в её размерах. Жило бы в этой квартире два человека, она бы смотрелась заполненной и более светлой. Ведь каждый привносил бы туда свои какие-то краски. Но никого кроме омеги в этой квартире не было. Никого. - Никого… - тихо прошептал Кёнсу. Омега прошёл в ванную, где стояла стиральная машина. Но в тазике с чистым бельём были только вещи Кёнсу. Белой рубахи и майки Чонина там не было. - Ушёл?.. – тихо и хрипло вслух спросил омега, глядя как будто сквозь стиральную машину вниз. Куда-то вглубь. Он ушёл, и не сказал ни слова. Может, это потому, что он ещё вернётся? Но когда? И зачем он ушёл? И вернётся ли вообще? Рой мыслей копошился в юной голове омеги, что тот готов был со всей силы удариться ею о кафельную стену, выбивая оттуда назойливый внутренний голос и шумные догадки. Он надеялся, что в тишине он услышит ответ. Но Кёнсу очень глубоко заблуждался в этом… Ответа там быть не могло по одной простой причине: для того, чтобы дать ответ, нужно задать вопрос. А сформулировать какой-то один чёткий и более значимый вопрос Кёнсу не мог. Его просто поставили перед фактом тем событием, что покинули стены его квартиры. Чем сделали её снова пустой, холодной и серой. Да, уже слишком надоевшее и заезженное трио, но зато это было самым стандартным и правильным описанием жизни Кёнсу до появления Чонина. Пустота заполоняла каждую клеточку организма Су, опустошая его эмоциональный диапазон, высушивая жизненно важные родники чувств и запирая на замок бедное израненное сердце. Он впустил эту пустоту сначала в себя, а потом и в свою жизнь, окрашивая всё в её прозрачный цвет. Прозрачный, но такой видимый и тошнотворный. Холод поселился в глазах омеги, заставляя их стать матовыми, а взгляд пронзающим. Холодное и пробирающее до костей настроение Кёнсу было неизменным как в школе, так и за её пределами. Он никогда не заводил разговор первым, никогда первый не здоровался, и никогда не проявлял знаков внимания. Особенно к тем, кто мог его заинтересовать. Он был холоден ко всему окружающему. Так же, как и всё окружающее к нему. Серый цвет стал главным цветом в палитре Кёнсу, затмевая остальные до тех пор, пока не стал единственным. Серая жизнь, серая квартира, серое настроение и серые редкие разговоры. Он не знал и не видел вокруг себя других цветов. Ни яркого золотистого, цвета солнца, ни лазурно-голубого, небесного, ни изумрудно-зелёного, травянистого. Только серый блеск, матовое сияние и однотипный переход. Но Чонин был ярким лучом бешено светящего солнца. И пускай сначала это солнце скалилось злым и страшным оскалом, сейчас оно улыбалось яркой и самой доброй улыбкой. Был. Сейчас же Кёнсу не имел даже малейшего понятия, где Чонин сейчас. Но что самое страшное, так это то, что… Он не знал, вернётся ли Нин вообще. - А что, если… - в голове омеги вертелась настолько дурная и бредовая догадка, что он боялся, озвучь он её вслух, лишится рассудка. Он повернул голову и взглянул на мерно колышущиеся шторы. Взгляд его помутнел, а в голове что-то больно щёлкнуло. Как будто та самая мысль, тот самый ответ из нескончаемого потока, наконец, вырвались к рассудку омеги. Как будто он нашёл то, что искал… - Что, если всё это был… сон? Эти слова ударили по затылку Кёнсу такой тяжёлой кувалдой, что его тряхонуло, по коже пошли мурашки, а кончики пальцев начало неприятно колоть. Бред. Это был чистой воды бред. Не может быть сон таким реалистичным. Не может. Не может так жечь кожу от приятных прикосновений во сне. Не может. Это абсурд. И вправду, услышав эти слова, Су почувствовал, как руки похолодели, а по шейным позвонкам пробежались мурашки, заставляя омегу поёжиться. Настолько бредово звучали эти слова. - Мне кажется, что… Мне приснился чокнутый парень. Но ведь те прикосновения… Я чувствовал их. Я всё чувствовал. Значит, помимо сна, это была ещё и иллюзия?.. – Су рухнул на рядом стоящий стул, зарывая пальцы в волосах. – Да, определённо. Всё сходится. Душевно больной Чонин приснился мне потому, что это был знак. Знак на то, что с ума сошёл я… - последние слова застряли где-то в горле Кёнсу, медленно выходя вместе с комом и хриплостью. – Я ведь разговариваю с самим собой, так? И Чонина здесь нет. И если я прав, то он и не должен появиться… - всхлип, - потому что его и не существовало. Глушь квартиры слишком громко долбила по ушам Кёнсу, вверяя ему то, что его слова верны, и никакого Ким Чонина никогда не существовало в природе. Это лишь плод его больного воображения, вымышленного по причине его болезненно протекающей течки. Не в силах больше сидеть в этой надоевшей до тошноты квартире, Су подорвался и забежал в свою комнату, доставая из шкафа чёрные джинсы, толстовку с капюшоном и баночку таблеток-блокаторов. Они всё равно не помогали, но так омеге будет немного поспокойнее. Одевшись и закинув в рот сразу 3 таблетки, Кёнсу быстро схватил ключи и выбежал из квартиры, громко хлопая дверью. Горечь таблеток встала ему поперёк горла, нагоняя на глаза слёзы, но Кёнсу отогнал их и с трудом проглотил противные на вкус таблетки и рвотный позыв. На улице крапал мелкий дождь. Асфальт был уже влажным, небо густо-серым, а раскаты грома становились всё ближе, избавляясь от фонового эха и грозясь нависнуть прямо над Су, оглушая его дьявольским грохотом. Но омега, наплевав на сопутствующую ему погоду, рванул подальше от этого дома, где его поглотили слишком сладкие грёзы, от которых он, как он сам постановил, лишился рассудка. Уходя всё дальше от дома, ему становилось всё хуже. Сердце внутри него рвалось на мелкие клочки, а глаза неприятно жгло от наступающих слёз. Как можно было? Как можно было повестись на уловку собственной фантазии? Это же было очевидно, что Чонина не существует! Было дано столько подсказок о том, что Чонин – мираж. Альфа всегда ходил босиком, не мёрз, менял цвет глаз, как-то преодолел расстояние в 14 этажей за несколько секунд, ходит совсем бесшумно, и силы в нём столько же, сколько в 10-ти мустангах. - Настолько очевидно, что я не заметил этого… - иронично заметил Су и позволил-таки горячему хрусталику скатиться по своей фарфоровой щеке. Глупее может быть только в сказках для девочек, где прекрасный принц с первого взгляда влюбляется в принцессу, и они женятся уже через неделю после знакомства. Впервые в жизни омега был искренне рад, что он не находится на сухих и пахнущих старой печатью страницах книги, являясь лишь воплощением чёрного шрифта и фантазии автора. Он напротив всегда мечтал оказаться в светлой сказке, где был бы пусть не главным персонажем, но хотя бы безобидным второстепенным. Каким-нибудь помогающим сатиром с милыми маленькими рожками, или чудным эльфом с кристально-чистой душой. Да хоть маленьким мальчиком, что носился бы по улочкам, словно бездомный, и давал людям понять, что такое счастье детства, краска улыбки и любовь ребёнка. Но счастье было неведомо этому подростку. Хрустальные глаза очаровательной куклы снова заблестели и задрожали в преддверии новых слёз. Но было ли хоть что-то, что стояло за этими слезами? Да нет… Лишь холодный вакуум, в котором томилась пустота и отчаянье. Но это лишь на внешний вид. На самом деле в этом вакууме смертоносным роем вертелись мысли и недосказанные слова. Мыслей же не видно. Их можно только слышать. Поэтому сначала и казалось, что там пусто, хотя на самом деле оболочка грозила вот-вот лопнуть от такого колоссального потока мыслей и догадок. Только вот… Сказать эти мысли и слова было совершенно некому. Н е к о м у. Чонина не существует, ровно как и всех тех прикосновений, что ощущал Су в бреду ночных сновидений. Омега добрёл до моста, над которым зависла туманная подушка. Он стоял уже на середине моста, когда до его слуха дошло глухое эхо гудка какого-то судна. Кёнсу повернул голову в сторону воды. От увиденного у него захватило дух: водная гладь была бы идеально ровной, если бы её не тревожили редкие и маленькие дождевые капли, но самым завораживающим было не это. Захватило дух омеги то, что на горизонте туман сливался с водным покрывалом, от чего складывалось впечатление, что река вела в «никуда». Омега опёрся локтями о перила моста и просто наблюдал, как дождь колышет водную подстилку, а мгла продолжает создавать волшебное впечатление отсутствия пути на горизонте. Кёнсу стоял и наслаждался этой пустой уравновешенностью. Всё тут так дополняет друг друга, и так приравнивает к ровной линии, что глядя на очередную асимметрию и неровность, хочется растоптать это и сломать к чертям. Даже свою неровную и чётко отскакивающую линию пульса. Как картинка на аппарате. Когда ты лежишь и слышишь монотонное пиканье сбоку, и при очередном таком пиканье зелёная ровная линия прыгает, образуя группку ломаных линий, подтверждая, что жизнь в теле ещё есть. Вот Кёнсу и захотелось сделать вместо поганых «ломаных» одну красивую и прямую линию. При очередном дуновении ветра он просто расслабил все мышцы, закрывая глаза и подаваясь вперёд, чувствуя, как перегородка давит на живот и тело сгибается пополам. Ещё несколько секунд, и даже кровавый малыш Су будет вписываться в это ровную и прямую идиллию, наслаждаясь спокойной… Смертью.