Spes reconvalescendi
13 апреля 2018 г., 21:00
Хэй! всех с моим любимым неофициальным праздником — Пятницей 13!) Вот ещё глава, читатели дорогие! И да, предупреждаю — полно соплей (то бишь, Микаэля) и опять песни!) Не бечено!
Spes reconvalescendi — Надежда на выздоровление.
— Привет. — Привет. Делаю ещё шаг ему навстречу, и, склонив голову, утыкаюсь ею ему в грудь.Просто стою, не двигаясь, лишь легонько потираюсь макушкой, как ластящаяся кошка, чувствуя, как с плеч соскальзывают лямки сумки, глухо упавшей за моей спиной. Он застывает, так, что даже не дышит, но потом его грудь поднимается. Медленно, мерно, противореча быстрому биению сердца под моей щекой, а после мне на загривок падает (была не была!) ладонь, прижимая весом к нему ещё ближе, и большой палец с мозолистой от струн подушечкой, «соскальзывает» с ворота плаща и туники на шею, прямо на позвонок, начиная робко выводить окружности на коже, согревая теплом. Дыхание прерывистое, дробное, такое теплое… слишком теплое, для меня, снова начинающей дрожать от лихорадки. Он что-то говорит, и я даже согласно мычу, ощущая, как кончики пальцев зарываются в мои волосы, пока я закрываю глаза, и кажется засыпаю стоя. Ну, недели не недели, а один спокойный день я заслужила точно…***
Влажная мыльная губка скользит по коже, придавая ей ещё большее сходство с металлом, что искрится серебром в пламени свечей — теплой, нагретой сталью, и столь же твердой, — хоть саму болезнь купировали быстро, от последствий так просто было не избавится. Теплая вода спасала, в прямом смысле «смягчая» окаменевшую кожу, так и жаждущую покрыться трещинами после любого удара, но при этом тело впадало в другую крайность и суставы снова начинали отекать, вплоть до той степени, что я не могла даже пошевелиться. Тарглоу, которой я рассказала о случившейся со мной неприятностью (конечно, я рассказала далеко не все), осталась со мной в купальне, помогая привести себя в порядок и тщательно следя за моим состоянием, далеким от хорошего. Гормональный всплеск позволивший мне пережить путешествие более-менее успешно и активно, уже закончился, как и зелья с магией, что держали меня на ходу. Нет, у меня ещё была парочка колб в заначке, но я уже чувствовала, как они прекращали на меня действовать уже сами по себе, переходя из разряд лекарства в отраву. А ведь от каменной подагры умирали. Даже с зельями от болезней умирали, уж очень пакостная это штука. В Скайриме в частности и Тамриэле вообще с болезнями хоть и не густо, но зато все, как на подбор — заразы одна другой краше! Разжижение мозга, кровавая чума, бурая гниль… О корпрусе вообще лучше не упоминать — и так дурно. А я ещё и сама себя загоняла. Не сказать, чтобы нарочно…, но да, в какой-то мере специально. Я все ещё чувствовала это тело чужим. Нет, оно меня слушалось, как мое, выглядело, как мое (не полностью, но схоже), но… я его не знала. Не ощущала в полной мере, не ведала его способностей… Оно было куда выносливее и сильнее, чем от него можно было ожидать. Не в плане моментального проявления, а по имеющимся у него резервам. Мало какое тело может выйти из восьмидневной комы и почти сразу начать прявлять чудеса ловкости, даже с учетом зелий. Мало какое тело после этого продержится столько дней при активности, доходящей до истощения, которое не обойдется без серьезных последствий. Это — смогло, точнее, сможет, ещё пара тихих дней и я снова буду мотаться по всему Скайриму, неугомонная. Но это только через пару дней, а пока… пока есть дела поважнее. Она закрывает глаза, замирает, даже не замечая, как утекает вода, как темные руки обертывают её тело в полотно, а после женщина встает и, выглянув в коридор подзывает барда, ранее выгнанного из купальни шайками. Она не говорит, да и слов не надо, чтобы он, подойдя ближе, мягко-мягко подхватил её на руки и понес, совсем как чуть больше часа назад он занёс её в дом. Спальня совсем рядом, но это даже не важно — он готов её пронести по всему Скайриму, но… она легкая, слишком легкая, слишком усталая… Однако, когда он кладет её на постель, то сразу замечает её открытые глаза. Они буквально приковывают его, пока она тихонько садится, опираясь на руку, и даже не смотря на него, тихо произносит…***
Ненавижу. Я просто НЕ-НА-ВИ-ЖУ. Себя. Почему? Потому что я, как бы не старалась таковой быть — не идиотка. Мне не в кого, с такой-то родней. За что? За то, что хоть я многое высмеиваю и спускаю на тормозах, отшучиваясь или шипя, это не значит, что я не вижу и не замечаю. И не думаю над всем этим глубоко внутри себя. Себе же не признаваясь. Пока истина не вызреет в сознании терпко-колким дерном, царапая череп изнутри, скрипом обозначая, что ей пора появиться из тени на свет. — Ты же понимаешь, да? Я хмыкаю про себя, ощущая, как прогибается перина под его весом. Надоедливые любвеобильные барды не просто так выживают до твоих лет, успев при этом выпустить неплохую книгу, не так ли, Микаэль? Ты не понимаешь. Ты знаешь.***
Как это глупо… Он ведь все понимает, нет, он знает, точно знает, он осознает… Например то, что она — далеко не красавица, особенно сейчас — на грани между обмороком и сном, истощенная болезнью и ядом, все ещё лиловыми жгутами тут и там расчерчивающий кожу, она действительно плохо его переносит, даже зелья не помогают… И кожа слишком серая, даже на живую не похожая, и ребра волновой линией выступили, и волосы облепили голову с шеей блеклыми сосульками, и вообще… Какая разница? Разве это вообще может быть важно, особенно сейчас? Особенно когда сейчас она — рядом. Вопреки всему рядом, отделенная от него несколькими пядями пространства и влажной тканью, бесстыдно облепившей тело. Только руку протяни и… А он и протягивает — только не руку, а шею, прикасаясь лбом к обнаженному плечу, и шепчет: — Да. — И в догонку, тихо, между рыком и шипением, безнадежно: — Ты меня не любишь.***
Лоб у него горячий. Не болезненно-лихорадочно, а просто, горячий, теплый, упрямый. Как у Медведя в «Обыкновенном чуде» — он вообще мне чем-то его всего напоминает. Только вот досталась ему отнюдь не Принцесса. И губы, прикасающиеся к коже в мелких, быстрых, птичьих поцелуях, между каждым выстраданным слогом, — слишком нежные. Я знаю нежность, настоящую, даже в дыхании такую глубокую, что это может быть больно, меня ей научили, почти вопреки… почти вопреки… Не сказать, что я не хотела её знать, — я просто не знала, зачем. Я умею быть нежной, вот и сейчас, с усилием подняв свободную руку, мягко провожу по его лицу кончиками пальцев и когтей, убираю мягкие светлые волнистые пряди за ухо. Милый, милый… Ненавижу. Сердце, что орган, что метафора, штука хрупкая, и от того — опасная. Стоит только дать ему трещину, или — упаси Девятеро! — разбить… Сам же об осколки порежешься, их собирая. А не собирать ещё опасней — мало кто может сердце сам, в одиночку собрать, а так оставишь, уйдешь, оставив его — и сам себе приговор подписываешь. Ведь неизвестно, когда его хрупкие частички, поднятые ветром времени и перемен, донесут до тебя осколок, и куда он, не иначе как брат родной дьявольского зерцала, попадет — в глаз или в грудь. А пальцы уже режет, колет чужим теплом, прерывистым выдохом, когда они, перемещаясь на его подбородок, поднимают его лицо выше, позволяя поймать взгляд. Милый, милый мальчик, за что же тебе такая мука была дана — влюбиться в меня? Да не просто так, а ещё и полюбить! О Волшебник, эта сказка у тебя вышла какой-то слишком грустной…***
Она вся — словно статуя. Одна из тех фигур даэдра, раскиданных по Скайриму — вроде бы камень камнем, а подойди ближе, прикоснись — поймешь, что даже в людях редко столько жизни и силы бывает. И прикасается, легко, сладко, до сжатых зубов и крюка в нутре, почти такого же, как тот, что заставляет поднять голову, смотря ей в глаза, и замереть, не в силах оторваться. Он знал… Он помнил что-то такое, знал, да забыл, ему рассказывали, подробно, об этом, а он сам, хоть и интересовался жутко, запоминал все, да так и не узнал, когда нашёл. Локир. Ему рассказывал Локир. Он говорил, что никогда не испытывал такого страха, чем когда смотрел в глаза драконов. И сейчас он его отлично понимал — на него смотрели самые настоящие драконьи глаза.***
Знаю, знаю, милый… Влюбляться — полезно, а тебе — особенно. Видел бы ты себя! А ты и видишь, чуешь, ощущаешь разницу. Ты повзрослел, милый, только посмотри, каким красавцем стал! Настоящим мужчиной… Ненавижу. Себя, конечно же, потому что смотрю на тебя, милый, но не мой, нет-нет, с ужасом, а ты… Я знаю этот взгляд, я помню его. Так дедушка каждый раз смотрит на мою бабушку, решившую в очередной (неудачный) раз что-нибудь приготовить, берясь за вилку. Так папа смотрит на маму, держа пакеты чуть ли не в зубах, когда она примеряет уже пятнадцатое платье в четвертом бутике (пятнадцатое — только в этом бутике), а впереди ещё два этажа магазинов и семь свободных часов. Так… Милый, милый, мне страшно. Я хочу кричать, я хочу крикнуть тебе — " Не надо, не люби меня!». Любовь, настоящая любовь, сила столь же прекрасная, как и ужасающая в своих последствиях. Это в сказках чудовища и лягушки превращаются в принцев и принцесс, а реальности же, превращение юноши в медведя — куда более логичный, даже закономерный вариант. Превращаются, — куда им деваться-то? — пусть даже без шерсти и когтей. И ты… превратился. Из маленького, неуклюжего медвежонка вырос, вышел молодой, но лютый уже зверь с вызолоченными о воющие струны, когтями. Настоящий белый северный медведь с хищно-влюбленными голубыми глазами. И если… тебя таким сделала твоя любовь ко мне, из тебя, наглого мальчишки — в воина, то… … то в кого от твоей любви превращусь я?***
Они не изменились, ни чуточки — все такие же яркие, зачаровывающие, невозможные… Просто он сам… изменился. И наконец-то понял: Они никогда и не принадлежали человеку. Никогда. И страшно, действительно страшно, не от осознания, нет, а от той любви, что поднимаясь сплошным жарким маревом, огненным клубком, драконьем криком изнутри его души, испаряя и страх, и боль, и прочее, совсем уже неважное. Не важно, ничего не важно, кроме того, что она сейчас рядом, и руки сами, скользят, обнимают, сжимают почти до боли, до выступивших из влажной ткани капель. " Девочка моя, что же ты со мной делаешь… Да, моя, моя, моя, навеки, никому не отдам! Моя, моя, моя девочка, моя малышка, моя госпожа. Убежишь — я найду тебя по следу.Останешься — псом цепным у ног лягу. Исчезнешь — вечность ждать буду, но дождусь. Вернешься — прижму к себе, дышать тобой буду, как воздухом. Не могу без тебя, не могу без тебя, не могу… Умрешь — даже делать ничего не стану, упаду рядом, сердце само остановится…» А глаза у неё — драконовы. Ни у меров, ни у недов, ни у зверолюдов глаз таких не сыскать, как не ищи. Потому что она — единственная. Больше дракон, чем человек. Наверное… она никогда и не была им. Человеком. А может, слишком быстро перестает им быть — у змей же тоже так, по кусочку, по клочочку, облезает старая кожа, тускнеет, а все равно в конце потом тусклая чешуя чулком выворачивается. И она так же — лезет из неё человечность, лезет, глупая доброта, шуточное благородство, напускная насмешливость. Но дайте срок, избавится она от старой, тесной шкуры, вывернется из узла, расправит крылья из тьмы на свет выйдя и все увидят настоящую её: Дова Жесткую, сильную, смелую. Не сдерживаемую человеческими мерками, что тела, что мышления. Достает надоедливый бард? Зачем тратить время и силы, чтобы словами отвязаться, сбежать — куда быстрее! В городе орудует маньяк? Опять же, зачем ждать? Ловим на живца! На себя.И плевать, что он чуть не убил — не убил же, самого убили! И вообще, что ей, мог сделать что-то какой-то человек? И чтобы наконец избавиться от того же барда, чтобы наверняка не доставал и не причинял проблем даже своей смертью, не лучше ли уничтожить иначе? Например… разбив ему сердце? — Точнее, я вообще никого не люблю.***
— Я знаю. Не важно. Я люблю тебя. — Ты храбрый. Меня… страшно любить. — Страшно? — Да. Поэтому и не учусь — боли много, да и рано. Время придет — и она с ним, торопиться некуда, попытка всего одна. — Ты… — Ага. Наследственность такая. Кто-то берет от предков горячую кровь или кудрявые волосы, а я — одноместное сердце. Влюбляться можно сколько угодно, а вот любить — только единожды… — А так у всех — настоящую любовь всегда можно встретить лишь единожды. На то она и настоящая. — И это не ты, Микаэль. — Не я… Но для меня — это ты.***
Я никогда в жизни не чувствую себя так паршиво, когда вижу, как плачут мужчины. Причем, плачут из-за меня. Да, говорят, что они вообще плакать не должны, но… Панталоны Шеогората, у них подчас больше поводов, чем у женщин! И куда серьезнее! Это бесконечно больно, такое видеть и понимать, что ничем не можешь помочь, кроме как быть рядом. Ведь подчас причина не является плохой — облегчение, избыток чувств, радость… Жаль, к Микаэлю это сейчас не относится. Мой милый менестрель, кого же из богов и демонов ты так разгневал, раз сердцу твоему дана столь тяжкая ноша? Меня действительно страшно любить. И опасно, даже рядом быть — кому как не тебе это знать? А ещё, я — жадная. Тоже до жути. И точно не добрая — добрая девушка не сидела бы сейчас с тобой обнимку, по какой-то не своей собственной, но исконно женской привычке перебирая пальцами твои светлые волосы, попутно стирая соленые до горечи редкие слезы. Нет, она бы смотрела жалостливо, ломала бы руки, говорила с надрывом, что это неправильно, что ты на самом деле не любишь, и это просто ошибка и вам нужно расстаться друзьями… Ну, или что-то вроде того. Она не баюкала бы тебя, чуть раскачиваясь из стороны в сторону и мурлыча колыбельную под нос. Я не отпущу тебя, Микаэль. Я — жадная. И ленивая, мне лень с тобой переругиваться и разубеждать. Раз ты меня любишь — люби. Сердце не только хрупкая, но и упрямая штука, особенно такое, как твое — сердце мечтателя. О, я знаю, я сама такая! Если ты захочешь от меня уйти — уйдешь сам. По своему решению, неволить я не буду, но… …, но и гнать больше — тоже. Я не разобью твое сердце намеренно, Микаэль, нет. Любящее сердце — исключительная драгоценность, как те, что так любят драконы с которыми я одной крови. Я буду беречь его, буду нежной с ним и с тобой. И когда-нибудь ты разлюбишь меня сам.***
Наверное… он сам никогда не был нормальным. Нормальным нордом, нормальным бардом, нормальным влюбленным… Странный мальчишка со странными меняющими цвет глазами. Но он не смог бы стать бардом, если бы не обладал чуткостью на многие вещи, даже чувствительностью. То самое пресловутое чутье, что не раз спасало его во время драк или позволяло растрогать сердца слушателей нужной песней, сейчас опять шептало ему истинное положение вещей: Не любит она. Как же! Когда не любят, не гладят по голове так мягко, не обнимают, и точно не пытаются успокоить тихим напевом. Когда не любят, не держат так крепко, не стирают слезы, не пытаются объяснить. Когда не любят не бывают так исцеляюще-честны. — Что ж… Это твое право, Микаэль. Только помни, что я тебя предупреждала — это будет трудно. — Все равно. Я тебя люблю. И сделаю так, чтобы ты обязательно полюбила меня. Яркие драконьи глаза хитро прищурились, пряча за искорками веселья ведьминскую мудрость, а губы дрогнули в улыбке. — Ничего не обещаю, но… попробуй. Может, и получится. Она не любит его, но… Полюбит. Обязательно. А пока ему достаточно этой её странной не-любви.***
Когда его дыхание стало ровнее, а тело — тяжелее, явно утопая в полудреме, я взлохматила его волосы, и тоже борясь со сном, спросила: — Кстати… все получилось? — М? А, да… — сквозь зевок, протянул он, потираясь носом о мое плечо. — Завтра у меня с ней встреча. — Отлично, надеюсь, не слишком рано… — Закрывая глаза и откидываясь назад пробормотала я. Микаэля потянуло следом, и спустя минуту возни, мы уже засыпали. То, как Тарглоу выгоняла барда из моей постели и комнаты, слышала я плохо, но все-таки улыбнулась сквозь сон… Красотааа…***
Муири честно говоря, даже не знала, почему послушалась написанному, сделав все так, как было в записке. Почерк у убийцы оказался тот ещё, но… Но собственные поступки удивляли её ещё больше. Когда она добралась до назначенного места её уже ждал, но не тот, кого ожидала она. — Вот уж никогда не думала, что барды связаны с Темным Братством. — вместо приветствия пробормотала она. Он повернулся, красивый, слишком красивый чтобы нести смерть, обжигая удивительно холодным для знаменитого обольстителя и любителя женщин льдисто-голубым взглядом. — Я не имею никаких дел с Матушкой и её детьми. — Не зло, но с такой интонацией, что сразу становилось ясно, что он не врёт, произнес бард, заставив её вздрогнуть. — Меня попросили проводить и позаботиться о тебе, так что, позволь дать совет — не считай любого, кто о тебе беспокоится, убийцей и злодеем. Муири вспыхнула и отвернулась. Сам того не зная, Микаэль ударил в её слабое место — после влюбленности в Алена, она просто не могла никого, кто обращал на неё внимание, считать хорошим человеком. Она просто-напросто перестала верить людям. Вот и сейчас, когда увидела барда, она подумала, что тот тот ещё повеса и плут, но нет — за все время пути тот вел себя очень чутко, но при этом без всякого заигрывания, очень походя на наемника-телохранителя. Отстраненно-вежливый, спокойный до непрошибаемости, немногословный и сосредоточенный, он просто был рядом с ней, по возможности облегчая путь. А Муири всё удивлялась — и вот эту белокурую голубоглазую каланчу Огмунд называл «первым бабником Скайрима»? Нет, бард был красив, и очень, и обаяния у него тоже было, даже когда он изображал живую статую, но… От автора «Путеводителя для джентльмена» она ожидала чего-то другого… К вечеру они добрались до Виндхельма и Микаэлю, не иначе как чудом, удалось затащить её в город неузнанной. Он отвел её в дом какого-то своего знакомого, белобрысого и улыбчивого норда и, минуту с ним пошептавшись, договорился о ночлеге, после чего ушел, сказав, что завтра с ней встретиться и все объяснит. Однако, утром, когда он пришел за ней, рассказал Микаэль на удивление мало. Лишь провел обходным путем к Храму Талоса и, спрятав в одной из ниш, сказал, чтобы она сидела тихо, после чего ушел. Но вскоре вернулся и не один, а ведя под руку хохочущую Нильсин. Муири замерла. Что? Зачем? Парочка уселась на одну из скамей, и все ещё улыбающаяся девушка спросила: — И все-таки, объясни, зачем это тебе, Микаэль? Ни за что не поверю, что ты… — Микаэль прервал её слова, лукаво приложив палец к губам, после чего признался: — Хотел с тобой подружиться. Скажем так, я сейчас пишу одну песню и для этого я должен у тебя кое-что спросить… Нильсин прищурилась, явно не доверяя пройдохе. Муири тоже не поверила бы этому улыбчивому хитрецу, в котором она едва узнала своего немногословного спутника, но её бывшая названная сестра махнула рукой, отвечая: — Спрашивай. Все-таки, я тебе проиграла в карты. Уж лучше оплатить так, чем исполнять твое желание, а то ещё пожелаешь чего-нибудь… этакого. Микаэль улыбнулся так похабно, что в направленности его желания было невозможно сомневаться. Но не Муири, не той, что видела, каким он может быть, снимая маску сластолюбца. "Меня попросили" Кто мог попросить у тебя это, бард? — Что там была за история с Дюфоном? Обе девушки вздрогнули от этого вопроса, а Нильсин ещё и побелела, так страшно и быстро, что Муири начала за неё беспокоиться. Смешно. Она волнуется за ту, чью смерть так жаждет… — Я слышал, что он что-то у вас украл… Нильсин выдохнула и призналась: — Он сделал нечто куда худшее — он уничтожил мою семью и забрал у меня сестру. Что? А та, не слыша внутреннего крика Муири, продолжила рассказывать: — Когда Фригги не стало, мы не знали, как жить дальше. Мама постоянно плакала, отец — хмурился и срывался на всех, я вообще не знала, что делать и лишь Миури… Только она пыталась все исправить, как могла. Моя вторая сестра спасла меня, когда умерла первая, а я… я ничего не смогла сделать для неё. — со слезами в голосе призналась она. У Муири тоже на глаза навернулись слезы, а руки, судорожно сжимавшие скрывавшую её ткань, потянулись вперёд, чтобы обнять грустящую сестренку, но… Открывшийся для утешения рот оказался закрыт когтистой рукой, а к шее прижалось ледяное лезвие и голос, холодный и ровный, словно из самой могилы, голос убийцы прошептал, уточняя: — Ты действительно хочешь этого? Хочешь её смерти? Я все сделаю так, как ты пожелаешь… -… я же знала, знала, что она не могла так поступить, но… — Хочешь, я выпотрошу её, точно так же, как Мясник поступил с её близняшкой? -… он не слушал, ни меня, не маму, он не понимал, что… — Или может мне просто перерезать ей горло, чтобы вытекла вся та кровь, что ей оказалась дороже тебя? -… мы не могли его остановить, никак, хотя нам так же было больно! — А может, пусть она заснет, тихо, мирно, в своей кроватке приняв смертельную дозу яда, уснет и не проснётся никогда? — И если бы можно было хоть что-то изменить, я… Я бы хотела, чтобы Муири, моя сестра, была рядом со мной! — Хочешь, я её убью прямо сейчас? — Лезвие чуть отстранилось, явно готовясь поразить другое горло и Муири наконец-то смогла крикнуть, выбегая: — Нет! Микаэль и Нильсин обернулись к фигуре, неожиданно появившейся перед ними, но Муири было уже не остановить — подбежав к сестре, она крепко обняла её, с уже мокрым от слез лицом и зарыдала сама, а та, будто почувствовав (конечно же почувстовала, они же сестры!) начала плакать ещё сильнее… Когда, чуть успокоившись под одобрительными взглядами Микаэля и вышедшей на шум Йоры, сестры смогли объясниться, послышался стук, а после раздалось громкое: — Есть кто? А, Нильсин! Вот тебя-то я и ищу… — Муири повернулась на звук, и увидела, как от дверей к ним спешит невысокая фигурка. Когда та подошла ближе, Нильсин чуть отстранилась, уважительно кивая и приветствуя неизвестную: — Здравствуйте, госпожа. Вы что-то хотели? — Это да, но может, сначала представишь меня своей знакомой? — Скидывая явно тяжёлую суму произнесла та. Нильсин снова улыбнулась и гордо произнесла: — Это не просто знакомая, госпожа, это моя сестра, Муири. — Ну что ж, рада встречи, Муири Расколотый Щит. — Бретонка уже собиралась поправить неведомую госпожу, когда та, сняв капюшон, посмотрела на неё, знакомыми о фантомной остроты лезвия у шеи, невозможно-яркими глазами. Нильсин, кажется, как-то представила ту, но Муири это прослушала, очнувшись только когда Тень отвела ядовитый взгляд, произнося: — Мне нужен был кто-то из твоего клана, Нильсин, чтобы кое в чем убедиться. Мне в руки попался очень интересный предмет, и о нём мне хотелось бы узнать подробнее… — Она расстегнула суму и под удивленный двойной вздох вытащила тяжелый, отсвечивающий холодно-синим молот. — Это случайно не ваше? — Проклятье Эгиды… — Прошептала Нильсин. — но… Как? Как оно попало вам в руки? — А, да так, выкупила по дороге! — Легкомысленно махнула рукой убийца, а после сощурилась, и чуть ли не мурлыча прошептала: — Поговаривали, что его прошлого владельца даэдра на части разорвали… Муири передёрнулась от ужаса. О да, об участи Дюфона она уже знала — бывшие подручные её бывшего же возлюбленного, разбежались из Ральдбтхара кто куда, во все концы Скайрима разнося новость о жуткой смерти вожака… Снова вспомнив о собственной мести, Муири очнулась только тогда, когда Нильсин начала упрашивать убийцу продать им семейную реликвию, и тут уж алхимичка не собиралась отступать. — Спрячь деньги, Нильсин. Я заплачу. — Но… Муири снова её обняла, поясняя: — Это меньшее, что я могу сделать, чтобы отец если не принял, но хотя бы выслушал. — После чего, повернулась к убийце, уже без всякого страха, смотря в глаза. Кошель с вознаграждением убийцы уже несколько дней жёг ей карман и она была даже рада расстаться с этим кровавым золотом, передавая его в тонкие, больше подошедшие музыканту или художнику, а не смертоносцу, ладони. Секунду подумав, она сняла с пальца кольцо — то самое, которое сама назначила за смерть Нильсин. Теперь оно ушло в оплату её жизни. Убийца хмыкнула, качнув серебристо-седой головой, уловимо-лукаво лишь для неё оскалившись: — А не слишком ли много за простую железку? — Нет. Я плачу не только за неё, а за все, что вы для нас сделали. — Твердо произнесла Муири. Теперь она отлично понимала Микаэля — этим глазам было тяжело отказать. Точнее, попросту опасно. — Как пожелаешь. — Снова вызвав толпу мурашек по её спине, ответила та, и передала Муири молот, а после обратилась к Нильсин: — Ну, желаю вам всем благ и удачного примирения в семействе. Нильсин улыбнулась неловко, проговаривая: — Вряд ли оно будет таким. Отец… он такой упрямый! — А вы Микаэля с собой возьмите. — Все тут же машинально повернулись к барду, которому хватило совести покраснеть. — У него красноречия хватит не то что Торбьорна смилостивить, а даже дракона уговорить его не есть! Муири сначала улыбнулась, а после, явно от напряжения, громко рассхохоталась, размазывая по лицу слезы. Милосердная Матушка, спасибо тебе за твое чудное дитя!***
Микаэль вернулся ко мне только два часа спустя, чуть пошатываясь и попахивая Хоннинговым алкогольным продуктом на всю таверну. Судя по этому и по довольному кивку, которым он меня одарил, приземляясь на соседний табурет, примирение прошло удачней некуда. Ну вот и хорошо, вот и славненько… И клеймо наконец-то успокоилось. Я несколько дней потратила на то, чтобы понять, с чего татуировка так себя ведёт, пока, как-то раз не взглянув на неё снова, не вспомнив все случаи «оживания», не поняла. Черно-белые нити, свитые в единый узел. Свет и Тень. Акатош и Лорхан. Инь и Янь. Баланс. Мара — богиня плодородия и понимания, и уж кому, как не ей, знать, что подчас, дабы земля могла разродиться урожаем, её следует напитать, восстановить гумус. И самые красивые цветы обычно расцветают на полях великих сражений, там где почва вдосталь напиталась крови. Довакин умер, и вместо него появился ещё один. Точнее, двое, занимая одно пустующее место. Это не могло не сказаться на мире, а потому, баланс нужно было хоть как-то восстановить. Кто-то должен умереть. Кто-то должен жить. И пока я нахожу равновесие между ними, я буду существовать, а иначе… Иначе нити обернуться жгутами, режущими плоть до крови, остановить которую будет попросту невозможно… Ну, как говориться, ни одно доброе дело не останется безнаказанным. Нити согласно шевельнулись, одобряя мои мысли, а так же замысел. Не зря же я в таверне его столько ждала? И дождалась, но не только Микаэля. Когда утром за завтраком я выясняла у Тарглоу дела, та сообщила, что все идет неплохо, музей себя полностью окупает, и даже приносит небольшую, но прибыль, и Амбрису даже удалось договориться с приезжими купцами о покупке кое-каких диковинок. Обрадовавшись, я уточнила, где же сам добытчик, та отвела взгляд, начав что-то лепетать, но… зря я что ли «Биографию Королевы-Волчицы», у Белетора купленную штудировала? В общем, отмазать мужа ей не удалось, и он предстал пред мои ясные и очень быстро ставшие злыми очи. Ну что сказать… Фингалы у него были знатные — настолько темные, что пепельнокожий данмер походил на грязную, но панду. Тарглоу вместо него рассказала, кто был в этом виноват, впрочем, я и так догадалась, чьих это рук дело — кулаки, оставившее такое, могли быть только каменными. Рольф Каменный Кулак появился в «Очаге и свече» минут десять после Микаэля, тут же в два раза увеличив шум, выказывая свои расистские замашки. Выдохнув и нацепив на лицо вежливый оскал, я подошла к нему ближе, аккуратно ухватив за плечо, повернула к себе и произнесла: — Слушай, мне не нравится твое отношение. Но ещё больше мне не нравится то, что ты ударил моего слугу. Забулдыга окинул меня полупьяным взглядом и насмешливо хмыкнул: — Да что ты можешь мне сделать, мышь серая? Опятьсссс мышшшссс! Ссссговорилисссь чччшшшто лиссссс? — А ты пррроверрь! — Прорычала я, чувствуя, как губы сами раздвигаются, обнажая клыки. Он замер на секунду, после чего неожиданно швыдко произнес: — Сто золотых с носа. Бьёмся на кулаках. Ни оружия, ни магии. — Я молча швырнула на его стол мешочек с заготовленным золотом, сняла плащ и пояс с кинжалами, передав их Микаэлю. Тот, хоть и нахмурился, но явно был не в том состоянии, чтобы меня отговаривать, да и знал, что это бесполезно… Рольф хмыкнул, приглашающе растопирыли руки, ещё и пальцами поманил, мол, только попробуй, а я… Меня приглашать и не надо было. Быстро ударив его в голень, оттолкнулась от его другого колена, и, наклонив голову, в прыжке ударила ею его в нос…***
Двадцать минут спустя Эльда пыталась закапать в расквашенный нос Рольфа зелье лечения, однако, воодушевленно размахивающий норд все не давал ей возможности, пока та не пригрозила, что отберет эль и мясо, если тот не утихнет. Рольф что-то согласно прогнусавил и затих. Но единственный целый глаз (второй был как раз и закрыт куском замороженной оленины) лучился небывалым довольством, с усмешкой поглядывая на меня, возле которой крутился Микаэль. Я не только существо жадное и истеричное, но и подчас мстительное. Хотя, оное качество вполне можно считать проявлением жадности, по крайней мере, в этом случае — он тронул МОЕГО человека, за что и поплатился. Конечно же, я победила. Не сразу, сломанного носа Рольфу оказалось мало, но повреждений у него было куда больше, чем у меня — одно ухо с двумя дырками от моих клыков чего стоит! А вот нечего, нечего было пытаться меня душить, мозг же без кислорода адекватность мне обеспечивать не может… Прибежавшие на шум стражники сидели рядом, попивая горячий мед, который, естественно, оплатил Рольф — я же жадная. Тем более, грех было не выпить, такой день хороший у всех! И драка недурная, и то, что клану Расколотый Щит вернули их драгоценность (точнее, благодаря кому её вернули) все уже знали… В общем, обычный скайримский хороший день, — а какой у норда может быть хороший день без драки. Микаэль, убедившись, что со мной все хорошо (подумаешь, пара ссадин и синяков, и то, не на лице!) вздохнул, а после, пошептавшись с довольной данмеркой Луаффин, расчехлил мандолину и занял место у камина. После первого же перебора струн, разговоры стихли, а когда зазвучал голос, и вовсе сошли на нет. — Любовь не ведает границ — любое сердце ей приют, Прекраснейшей из всех цариц в сказаниях не зря зовут. Когда она, жилы травя, нутро опалит как огнем, Мне станет лаской боль твоя, я на всесилье обречен. Я все смогу, и все отдам, Десятым встану к Девяти, И лишь прошу — прими меня. Без смеха, хоть и без любви. Коснуться дай — я так устал себя ломать из раза в раз! И в венах плавится металл под взором диких твоих глаз. — Напевно, до дрожи, до невольного постукивания в кончиках пальцев, запел он, медленно, вкрадчиво, не отрывая от меня глаз, а после мелодия сменилась более строгой, почти маршевой, но не резкой, а просто четкой: — Ты уходишь в ночь, за Секундой За плечом унося Мессера, Новый бой, как всегда, будет трудным, Но иначе нельзя, королева! О тебе не расскажут в легендах, Даже если напишут — соврут. Ты уходишь тропою из пепла. — И снова ломая ритм и себя, спросил: Куда тебя крылья несут? И музыка опять задрожала каплями на ресницах, пламенем мятущейся, тянущейся к людям свечи-души, запричитала не разбитым, но безнадежно влюбленным сердцем: — Ты как струна в моих руках — поешь, играешь, режешь в кровь, Все так красиво на словах, что ранят око, а не бровь, В тебе я не найду тепла — лишь лихорадки стылый жар, И не тебя всю жизнь искал, хоть и обрел, что потерял. Мне узко в русле серых дней, мне сладок твой безумный нрав, Рассудок мне не шли вестей — кто с сердцем в ладе тот и прав! За прямоту меня прости, но должен я все прояснить: Я не прошу твоей любви. Я умоляю мне любить. И ты можешь, Микаэль, можешь… Я слишком жадная, и слишком слабая, чтобы отказывать тебе. А мелодия в который раз изменилась после припева, став одновременно и строже, и нежнее, звонче и увереннее, как и его голос: — Ты вновь уходишь за мечтой, под тенью от драконьих крыл. Ты не зовешь меня с собой, не просишь чтобы я прикрыл, Ты равно примешь и поймешь, все, чтобы я не совершил Но не предашь и не солжешь — тому тебя не научил. Ты как струна в моих руках — послушна, крепка и дерзка. С улыбкой на узких губах героем видишь дурака. Я за тебя погибнуть рад, бросаясь в бой который раз Я заслужу свой Совнгард на дне твоих драконьих глаз. Ты уходишь в ночь, за Секундой За плечом унося Мессера, Новый бой, как всегда, будет трудным, Но иначе нельзя, королева! О тебе не расскажут в легендах, Даже если напишут — соврут. Ты уходишь тропою из пепла. Куда тебя крылья несут? — Спросил он у меня в последний раз, и после кратко и звонко ударив по струнам, замолк. Но не успели начаться аплодисменты, как ко мне подскочил Йорлейф, и, сделав поклон, уважительно произнес: — Госпожа, ярл Ульфрик Буревестник желает с тобой поговорить и приглашает на встречу. Немедленно.
