Festina lente
6 мая 2018 г., 00:00
Festina lente Поспешай медленно
Главный зал был действительно грандиозным — высотой в четыре моих роста, не украшенный, а в буквальном смысле вырубленный в толще не серого, а графитно-серебристого камня. Строгий прямоугольный узор блоков, шедший по нему, казался причудливо скрещённой чешуей, словно всё помещение образовано телом гигантского свернувшегося в клубок дракона. И трон был его дремлющей главой с дымящимися ноздрями-жаровнями. Ульфрик же, по нему растекшийся, моему творческому восприятию и вовсе казался воплощением гайморита — не человек, а сплошное скопление пакости и гноя, от которого не только голова с зубами болит, но и дышать трудно. Он, с явной недовольной миной кивнул что-то говорящему ему Торбьорну (судя по багровому цвету его лысины, обозначавшей количество алкоголя в организме, было удивительно, как тот вообще говорить может) и глава клана, поклонившись ему (и чуть не расколов упрямым лбом одну из ступеней) удалился абсолютно прямой и твердой походкой, которая бывает только у хорошо вымуштрованных гвардейцев и не менее опытных пьяниц. Нас с Микаэлем он даже не заметил, но это и к лучшему — в таком состоянии норд был уже не человеком, а живым тараном. Барда, в котором браги находилось лишь немногим меньше, мне пришлось тащить с собой. Точнее, на себе, ибо торбьорновой выдержки у него не было, и Микаэля откровенно пошатывало. Но при этом, язык у того работал лучше прежнего, а вместе с ним к моему удивлению, и мозг, ибо одного взгляда на то, где мы появились, ему хватило, чтобы замолкнуть. И, даже, кажется немножечко протрезветь. — Каждый ярл старается заботиться о своем владении, и о людях, в них проживающих. — Начал он. О, да неужели… Если так подумать, получается, что Квартал Серых в юрисдикцию Истмарка не входит? Будем знать. — И особенно о тех, кто разделяет заботы правителя. Однако, я удивлен, что мне до сих пор не довелось увидеть ту, слухи о которой ходят по Виндхельму уже столько дней. — И с еле уловимой усмешкой добавил: — Убийца Мясника, новая владелица музея, помощница купцов и простых людей. За такой короткий срок, вы успели помочь удивительно большому количеству людей… Госпожа Бэат. Договаривал он уже с явной заминкой, и даже не удивлением — мертвенным изумлением на лице, разглядев мое лицо, уже не скрытое тенью капюшона. Неужели узнал? Судя по следующим, запинающимся словам и на лоб выползшим глазам — действительно узнал. Только не меня, а стоящее перед ним тело. — Ты… ты же… мертв..а? — Растерянно пробормотал он, пытаясь набрать воздуха. И явно не потому, что ему стало тяжело дышать, а чтобы Крик был сильнее — не норду бояться мертвецов, особенно если оный норд — ярл. — Я же сам видел, как тебя… — О, не тебе ли, ярл Ульфрик, знать насколько тупы бывают имперские стрелы и косоруки отправляющие их лучники? — С не меньшим ехидством, чем он ранее, произнесла я. Имела право — культурно отдыхала после отличного, почти читерского выверта сюжета (Панталоны Шеогората, кто бы знал, как меня бесила невозможность помочь Муири в игре!), а тут — на тебе! Буревестник, чтоб им талморцы подавились… Нет, как бы это не казалось по моим словам, особой неприязни к Ульфрику я не питала. Но в том-то и дело, что приязни как таковой не питала вообще. Мне были понятны его устремления, но методы, которыми он действовал, мне были не по нраву. Потому что с моими были слишком схожи. Но дело не только в плагиате — я-то отлично понимала, что из-за меня могут пострадать максимум два-три человека, и всё, а вот за Ульфриком шло людей куда как больше. И… ссстолько крррови на одном чшшеловеке… это пррросссто непррриличшшшно! — Значит, ты… тоже выжила. — Уже спокойнее продолжил он. — А мне сообщали, что выбраться из Хелгена смогли лишь пара людей, что сопровождали Довакина… И о женщинах там точно не говорилось. — Микаэль, позволь мне, как женщине, то есть, существу, о котором часто забывают «говорить», у тебя уточнить — не имеет ли уважаемый ярл Ульфрик в виду, что я — и есть Довакин? Который, как я помню, является личностью весьма примечательной, да ещё и таном Вайтрана, не говоря уже о том, что точно — мужчиной? — Обратилась я к барду. Видимо, алкоголь в какой-то мере действительно расширяет сознание, ибо ответил влюбленный менестрель мне в том же бредово-возвышенном стиле. — Вполне возможно и это уже походит на грубость, поскольку, смею заметить и поручиться головой, что за всё время, пока я находился рядом с вами, госпожа ни разу не Кричала. — А вот это уже походит на грубость от тебя, Микаэль — воспитанные женщины и девушки, к коим я себя причисляю, кричат лишь в одном случае. И нет, не в том, когда они являются Драконорожденными, а когда находятся в постели с достойным мужчиной. От пара из ушей и румянца Микаэля спасло только то, что оный и так был на его щеках. Ярл же со своим управляющим смотрели на нас если не как на полоумных, то на как распинающихся в вериличивости талморских посланников — то есть, отлично ощущая, что их оскорбили, но никак не способных уловить, в чем же было наё… кхм, издевательство. — Впрочем, неважно. Вас позвали не для этого, а чтобы сообщить важную весть — ваша помощь народу Истмарка, госпожа Бэат, оказалась столь значима, что не осталась незамеченной. — Промолчав пару секунд он добавил, уже медленнее. — И, кто-либо другой уже удостоился бы титула тана, но… — Он кинул на меня взгляд и зря: я-то и так продолжала буравить его своими глазами, от чего Ульфирка отчетливо передёрнуло. Ему не в первый раз приходилось смотреть в лицо мертвецам, но те ещё никогда не были такими же наглыми, как и я. И с наглющими, как выразился в песне Микаэль, драконовыми глазами. — Но лично мне от вас никакой помощи не было. — Что конкретно требуется? Надеюсь, за призраком к камню Змеи, вы меня посылать не собираетесь — это было бы в пустую потраченное время, а оно, как всем известно — деньги, или в твоем случае, власть и жизни. Так что, короче — чего ты хочешь от меня, ярл? Буревестник поджал губы, до скрипа сжав подлокотники, однако соизволил молвить: — Зубчатая Корона. Найди её. Галмар введёт тебя в курс дела. — Махнул он кистью в сторону военачальника. А после и вовсе встал с трона и удалился. Очередной норд, которому я в подмышку дышала неодобрительно покосился сначала на ярла, а затем и на меня, почти так же зло, как и медведь, что украшал его голову своей шкурой. А, ну да… он же брат Рольфа… Интересно, а Каменные Кулаки с Дубовыми Головами случайно не в родстве? А то мне кажется, мне и с этим драться придётся, чтобы меня хоть как-то всерьёз начали воспринимать. — Скажу прямо, я… Звонкий звук удара разнесся по помещению, и даже Ульфрик обернулся, замедлив шаг. Процедив сквозь зубы очередное обращение к интимному предмету туалета даэдрического принца Безумия, я отняла ладонь от лба, об который её и ударила, исподлобья смотря Галмару в лицо со всей жаждой убийства, которая, признаюсь честно, меня уже переполняла. Еле слышное, скорее ощутимое закручивающимся от натуги нутром вибрирующее рычание заставляло мои губы подрагивать, демонстрируя кончики клыков. Кости в преддверии очередного приступа начало ломить, что благодушия мне не добавляло. И взять себя в руки, оказалось куда сложнее, чем я думала… Я прикрыла глаза, выдыхая, и вслед за мною так же поступили и остальные — и ускоривший шаг Ульфрик, и Галмар, отпустивший рукоять почти вынутого из-за спины молота, и Микаэль, так неожиданно оказавшийся за моей спиной и отнюдь не из-за трусости — сейчас он опускал руку, что ранее была на моей шее — бард не иначе как решил в случае опасности просто-напросто вытащить меня за загривок из-под удара. Панталоны Шеогората, это даже лестно, раз Микаэль вообще подумал о том, что он будет нанесён! — Если ты хочешь сказать, что не воспринимаешь меня всерьёз и не доверяешь, и вообще не понимаешь, на кой-скамп я сдалась Ульфрику — можешь думать так и дальше. Потому что ты в чем-то прав. Я не норд, и не воин, и, признаюсь, вообще не собиралась ввязываться в это. Но отступать поздно, и какое-то время нам придётся сотрудничать, а для этого может наконец-то хоть кто-нибудь введёт меня в курс дела, а? Мужчина что-то процедил сквозь зубы (что-то я конечно расслышала, но смысл был столь нецензурен, что мозг отказался его понимать, запомнив лишь общее направление в котором мне следовало идти и участников похода), но произнес: — Сейчас мне нужно кое-что разузнать, так что, встречаемся завтра. Будь готова к походу. И не дожидаясь ответа, тоже сбежал. То есть, исполнив свою миссию отступил. Тактически. Не сбежал, мужчины, точнее, норды, не сбегают! Особенно от врагов. Особенно если те немногим выше полутора метров в прыжке, и вообще девушка.***
До дома-музея мы с Микаэлем добираемся долго — я останавливаюсь чуть ли не через каждые два шага, переводя дух и просто замирая глядя в небо, поочередно разжимая кулаки. Злоба вместе с возвращающимся жаром отдаются в висках огненными сверлами, дурят кровь, но хоть желание убить кого-либо не слишком сильное. Звезды вытянутые, колкие, режущие светом, почти как застревающий в глотке рык. А в самом доме тихо… подозрительно тихо даже для меня, увлеченной собственным состоянием, и единственные звуки доносятся из столовой. Кинутый на звук кинжал он отбивает в стену не глядя, продолжая урчать, при очередном укусе рулета, нанизанного на нож. И только когда орудие звенит, попав в стык и чуть покачивая лезвием, открывает глаза, улыбается во весь набитый рот, вскакивает, наконец-то убирая ноги со стола, и, пытаясь что-то сказать, ожидаемо давится. Ухмыляясь с нескрываемым удовольствием, нарочито медленно подхожу ближе и со всей дури бью по спине. И да, я знаю, что вообще-то так ещё опаснее делать, но… Как будто эта скотина может умереть так просто! Звук чем-то походит на выстрел пробки из бутылки, но тише и влажнее, и его полностью забивает удушающий кашель, переходящий в заливисто-звонкий смех. Он стирает выступившие слезы кулаком с зажатым в нем ножом, ерошит другой, липкой рукой мои волосы (опять голову мыть! Точно ссскотина! Не дай Девятеро ещё и пальцы в глазури!) и тянет: — А неплохую ты норку себе выбрала, Мышка!***
— Какими судьбами, Цицерон тебя в неё занесло, кстати? И прекрати трепать мне волосы! Я ж не расчешусь потом! — И сама же в ответ подпрыгиваю, подзатыльником смахивая шутовскую шапку с головы Хранителя, мимолётно руша и его причёску. Цицеро хихикает, аки смущенная девица, и до того смахивает на Джессику Рэббит, что я даже провожу по его спине ладонью, дабы убедиться, что она не оголена. Тот замурлыкал, особенно громкости достигнув, когда я начала почесывать его между лопатками (ну увлеклась, каюсь!), но его мурлыканье перешло в мурчание, когда подошедший Микаэль аккуратно обхватив мою руку, «оттеснил» меня себе за спину, сверля шута взглядом, но при этом улыбаясь. Покосившись на этих полудурков (ибо если по раздельности они ещё могли быть адекватными, то вместе становились полными дураками!) и чувствуя, как что-то внутри, что-то зверинное, исконно-женское, блаженно урчит, засыпая и уничтожая весь гнев во мне, сама чуть ли не мурлычу: — Как же я плохо на вас влияю! Это точно — один и так псих, теперь ещё и от мамочки сбегает, то у другого явно крышу сносит от моего присутствия. — О нет, Мышка, наоборот, ты влияешь хорошо. — Цицерон, в равновесие, хватает другую мою руку, и уже своей, другой, той, в которой нож приподнимает голову за подбородок, в равной степени пальцами и лезвиями, заставляя меня смотреть прямо в его глаза. Лезвие щекочет кожу, выверенно-безопасно, нарочито-ласково, а он, подобно одному клетчатому гаеру, из паяца вмиг обернувшись рыцарем, почти пропел неожиданно-низким, даже суровым голосом: — А ещё у тебя глаза красивые. Слишком красивые, Eh'liminet-ra. Новое звание отревзляет и пьянит ещё сильнее. Да, я помню, я знаю, что на самом деле это «Отсекатель» весьма талантливо переведённый как «Ликвидатор», но… Но в том-то и дело, что нет. Как и Sley'a — не просто Истребитель. Потому что весь саркальный, исконный смысл этих наименований просто нельзя выразить одним словом и уж точно не заключить в скупые строчки двоичного кода, особенно если воссоздовать мир по его искажённым отзвукам. Sley'a — Слэйя -"Тот, кто исполняет Требуемое», или «Исполнивший Требуемое» — а потому и кратко — истребитель, ибо действовал так, как проистекало из требуемого к нему. Ранг не высокий, но и не первый, ибо подразумевает под собой то, что добившийся его способен не только слепо следовать приказам, но и правильно их понимать и выполнять. Исполнять то, что от него требуют. Элиминетра… Eh'liminet-ra… С этим куда сложнее и интереснее. Опять же не вдаваясь в тонкости — «Отделяющий должное». И что именно будет таковым — голова ли от тела, кривда от правды, зерна от плёвел в заказе — определяет только сам убийца. И опять же, добиться этого звания можно только тогда, когда действительно научишься находить, определять и выполнять. Чего хотела Муири? Мести. Смерти. Понимания. Нет. На самом деле она хотела вернуть свою семью. Вернуться в неё. И у неё получилось. Хоть и не без помощи. А вообще, термины Тёмного Братства — тот ещё японский. Смысл на смысле сидит и смыслом погоняет, ибо те же ранги, каждый из них, при переводе обретает несколько значений, и не привычно-синонимичных, а удивительно разнообразные. Точнее, определённую смысловую схожесть они имеют, но весьма отдаленную, и завуалированную полученной переводом художественной окраской. Sley'a, например, ещё называют «Первой Вестью», ибо задания для них подчас легче, чем даже для новичков, носят обучающий характер и посылать их могут к так называемым «постоянным» клиентам, или тем, кто может таковым стать. А ныне ставший моим ранг Eh'liminet-ra в переводе и вовсе очень поэтично звучит «Глаза Ночи», ибо я ведаю уже, на что следует смотреть и как. Мда, спасибо Фестус за науку, а то бы сделанный мне по поводу профессионализма комплимент Цицерона мог пропасть втуне. Пока я вспоминала лекции огненного гения по истории Темного Братства, Цицерон и Микаэль начали готовится к мордобою и уже взяли друг-друга за грудки. Иногда мне всё же жаль, что эволюция не оставила людским самцам рогов — было бы чем бороться, и самкам не пришлось бы их благоверным отращивать. Я вздохнула, огляделась и потянулась за стулом… Вылитая на этих двух ваза с водой повисла содержимым (букетиком мятых, но всё ещё пестрых горноцветов) на обоих живописной зеленью, на фоне которой горящие праведным гневом взгляды были ещё ярче, обещая мне все муки Обливиона. Аккуратно спрыгнув со стула я спиной вперед спешу к проходу из комнаты, но выйти не успеваю… — Вали её! С визгом без анестезии кастрируемого кролика подпрыгиваю и пытаюсь сбежать от двух мокрых и злых, как похмельные даэдра Цицеро и Микаэля.***
Ыыыыы… Гадыыыыыы… Конечно же, ничего такого они мне не сделали. Просто погоняли по всему дому, чуть не сломали унитаз (не сломали, но помяли, и главное, я не понимала — как? Точнее, чем?), поймали, защекотали, и спеленав по руками и ногам, уложили спать как была. И сами рядом легли, ироды, ибо решить, кто именно третий лишний не смогли, а кровать всё равно большая. Так что, пару раз дав друг-другу по загребущим лапищам, уснули. " — Почему ты?» " -… в этом плане половые органы удобны наличием большого количества нервных окончаний и кровеносных сосудов, что при правильном ударе приведёт к почти моментальной гибели от болевого шока или кровопотери…" " — Не бойся, малышка… иди ко мне…" Хах, шиза крепчает и кошмары у меня становятся всё причудливее. И вместе с тем — логичнее, ибо раз мы добрались до моей собственной памяти и недавних событий, значит, материала на обработку не так уж много… Ну, я на это надеюсь. Мда, как говорится — бойтесь своих желаний. И особенно — тех, что исполнились. Чуть меньше пары дней назад, находясь под гормонами, желания у меня были под стать разбушевавшемуся инстинкту размножения, а теперь… А теперь я лежу в кровати с двумя признанными красавчиками, прижатая ими с двух сторон, и у меня в голове ни одной приличной мысли (неприличной впрочем тоже), лишь один вопрос. И даже не логичный «Какого Шеогората?», а… Привет, утро! И все сопутствующие тебе физиологические реакции. Обожаю свою вывернутую женскую логику — как терпеть лапанье полупьяного талморца во благо дела — так привет истерика над поруганной девичьей честью.Как быть почти-свидетельницей (из-за почти полного отсутствия сознания) изнасилования и следующей на очереди в этом процессе — это ничего, было, плаваем, знаем и выкрутимся всех укокошив. Хотя, стоит признать — и первое, и второе, в какой-то мере действительно знакомо и логично, но вот ситуации схожей с нынешней в полном смысле быть ещё не доводилось. И ведь как удобно устроились, поганцы! Микаэль, уже привычно навалился сзади, обнимая и прижимая к себе, на уровне моей груди, устроив ладони под оной, периодически мацая на особо страстных взрыкиваниях в шею (весь воротник обслюнявил!). Цицерон, изогнувшись неведомой руной, лицом в грудь мою утыкался, и тоже обнимал, только талию, точнее, ниже талии, захватнически закинув ногу на бедро. И оба одновременно упирались в меня, чуть ли не в такт потираясь, явственными доказательствами наличия большой мужской силы. И, в принципе, это и было вопросом — у кого её больше. Точнее… у кого вообще больше? В какой-то мере, научный подход ко всему — это клиника. Панталоны Шеогората, лежу в кровати с двумя парнями, один из которых влюблен в меня, а в другого — уже я, явственно ощущая их полусонные признаки симпатии и мужественности, а из всех возможных видов интереса испытываю сугубо исследовательский! В грудь снова жарко хихикнули, я выдохнула и попыталась получить хоть какое-то удовольствие от ситуации. Таак, теперь бедрами чуть вперёд, снизу вверх, и назад, медленно, повторяя движения и… Скамп! Не могу разобрать! Все-таки, шесть слоев ткани — это слишком много для моей попытки «ощупывания». Хм, хотя то, что я даже сквозь шесть слоев ткани хоть что-то ощущаю, весьма интересный факт. Хихиканье стихло, взрыкивание тоже, а потом… Потом раздался крик.***
По голове с Цицероном мы получили оба, и обоих же Микаэль вытурил из спальни, спросонья видимо забыв, что это вообще-то моя комната. Но нет худа без добра — пока он по ней метался, судорожно одеваясь (факт того, что все засыпали вповалку не сняв одежды видимо тоже был им забыт), я успела рассказать Хранителю мою задумку — судя по улыбке кота, дорвавшегося до сливок, ему понравилось. Ну, а потом открылась дверь и менестрелева рука в лучших традициях ужасов за шкирку затащила Цицерона внутрь. Минут через пять подозрительных звуков и восклицаний, аналогичная процедура была произведена и со мной. И вот тогда начался настоящий кошмар! Он припомнил мне всё — и легкомысленность, и чрезмерность, и безнравственность в щепетильных ситуациях… И недозволенность моих поступков по отношению к другим людям, и некую фривольность, даже распущенность. А я смотрела, не опуская взгляда, просто в который раз изучая стоящего передо мною мужчину. Нет, я не была удивлена тому, что из нас троих, функция морали на ножки выпала именно ему, барду-бабнику. Ну, а кто ещё, при условии, что со сферой нормальных человеческих отношений у него лучше, чем у нас — у Цицеро из-за Хранительской должности вряд ли имеется стабильная личная жизнь, а я вообще… гм, не важно кто. Так что-то, что изначально задумывалась им как мораль, мозг выносящая, оказалось для меня неплохой лекцией по правилам поведения в приличном обществе — не то, чтобы я забыла этикет, скорее общество попадалось сплошь неприличное. Микаэль поймав мой взгляд остановился на полушаге, выдохнул и прекратил разглагольствования. Просто сел напротив меня, произнося: — Бэат, ты понимаешь? Я не просто так пытаюсь до тебя достучаться, я лишь не хочу, чтобы ты попала в беду! Окажись с тобой рядом кто-либо другой… вряд ли бы он повел себя так же! — Другой бы не попал. — Пожала плечами я, вставая с кровати и подходя к сундуку с одеждой. Отыскав ту, пережившую Мясника тунику, я начала раздеваться. Сзади охнуло, и послышался стук скрипящих по полу в резком повороте каблуков. Шорох ткани и потяжелевшего враз дыхания барда нарушали только мои слова. — Сам вспомни, что с тобой было — сколько тебе пришлось пережить перед тем, как я наконец-то перестала убегать, а? — Немного пошуровав, отыскала подходящие (те, которые не жалко) штаны, а вслед за этим и бельё, в общем, подобрала полный комплект для приключения. Но одеваться не спешила, хоть было и свежо. — Я редко подпускаю к себе людей близко, даже в плане простого общения, не говоря уже о тех, с кем делю свою постель. И ты в этом плане — первый человек за очень долгое время. Как можно тише, я подошла к нему, почти вплотную, зашептав нарочито-плавно, успокаивая голосом, но не тем, что он раздался так близко: — И даже думать не смей о той чуши, что вечно вам, влюбленным, приходит в голову! Мол, она позволяет быть рядом лишь потому что не понимает, не видит во мне мужчину, и прочее, прочее… Я действительно не понимаю, Микаэль. Я точно знаю, что ты — мужчина, во всех смыслах это слова. — Ладони легли на дернувшиеся от неожиданности плечи, сжимая, сдерживая, скользнули вниз, ослабляя хватку, позволяя пальчикам пробежаться по телу дробью на каждое слово: — Здоровый. — По предплечьям и вверх, выписывая круги. — Крепкий. — За ворот, по ключицам и горячей от румянца шеи. — Влюбленный. — Поглаживая подрагивающий кадык и кромку челюсти кончиками коготков. — Я помню, это ты, забываешь, Микаэль, что я — женщина, а не только тот образ, что рисует тебе твоя любовь. Быть может, он куда лучше меня, но это не важно — я не собираюсь терпеть твои заблуждения, и плодить их не стану. После чего, отступив на шаг, твердо произнесла. — Можешь поворачиваться. — Вы оделись? — Повернув лицо, но не открыв глаз, спросил он. — Нет. — Фыркнула я, и он тут же резко повернулся обратно. — Но ты всё равно можешь повернуться. Можешь смотреть. Если хочешь. Он понял правильно. Вздохнул и остался как был, упрямец, хотя, я не сказала ни капли лжи — он мог бы смотреть на меня… если бы сам мог себе это позволить. Но в том-то и дело, что нет. Он хранил молчание, всё то время, пока я одевалась, и лишь затем произнес: — Тебя никогда не называли стервой? Я расхохоталась. О, как меня только не называли! И трупом лошади — тоже, а то и хуже. … А ведь он ещё не знает (и не узнает, надеюсь), что измерения, хоть и чисто визуальные, снять мне удалось!***
За завтраком я в очередной раз убедилась, что до Цицеро мне далеко — Хранитель даром что уже успел смотаться, так ещё и факт его присутствия в доме подтверждали лишь наши с Микаэлем воспоминания — ни Тарглоу, ни Амбрис, его не видели. Вот же жук! Я тоже так хочу! Под конец трапезы в дом ввалился незнакомый мне Брат Бури, уведомив громовым, но ломким баском о том, что Галмар велел меня привести, что оное он и попытался совершить, даже руку протянул, не иначе как собираясь просто-напросто отволочь меня к военачальнику за шкирку. Да что же это такое, а? Я понимаю, что я этим нордам в пупок дышу в прыжке с шестом, но таскать меня как кутёнка зачем? Перед глазами старшего Каменного Кулака мы появились через двадцать минут: зевающая полуголодная я, хмурый Микаэль и всё ещё всхлюпывающий Буребрат с красными глазами. Честно — я его даже пальцем не тронула, вовремя сдержав хищнические наклонности (и так я что-то слишком драчливой стала, а всё нервы, нервы, с окружающим меня дурдомом их не напасёшься!). И нет, бард его тоже не касался, даже мандолиной за которой, было дело, потянулся. И вообще, еда — это святое, прием пищи нарушать нельзя! Особенно если это разваристая гречка по-нордски с олениной, лучком жаренным вместе со шкварками и подливой из мамонтового сыра. Вкусно — неимоверно! Я только-только распробовала, как меня попытались из-за стола вытурить, ну и… Рукой я его не коснулась, а вот те, что в руке было — да. Перечница в виде симпатичного серого зайчонка (правда, на мой взгляд излишне острозубого, но спишем это на Скайримский менталитет) ударила норда аккурат в лоб, и, не выдержав столкновения с заведомо более твердой поверхностью, лишилась пробки, заменявшей хвост, а заодно и содержимого, высыпшегося прямо Буребрату в лицо. Видимо, сказался кармический закон почтальонов, приносящих плохие вести. Минуты три ловили по всей столовой носящегося парня, верещавшего аки ворожея во время брачного сезона, пока мне не удалось поставить ему подножку и свалить на пол. Первую помощь оказывали там же, во избежание. Глаза-то мы ему промыли, как и лицо, и я даже пары капель зелья не пожалела (хотя, жаба и давила, да), но раздражение хоть и стихло, полностью не спало. В общем, на объяснение Галмару ушло ещё пятнадцать минут, из которых как минимум половина ушла на то, что доказать, что всё это — случайность, и да, Микаэль пойдет с нами, ибо я существо маленькое, слабое и хрупкое и сумки за меня кто-то должен таскать. Бард и тащил, две, не считая чехла, сумы, в то время как я одну, небольшую, но достаточно вместительную и источающую вкусные запахи. Тарглоу, перед которой мы все трое сердечно извинились, положила нам с собой припасы к обычному сухпайку, не забыв и про горшочек своей чудесной каши, на запах которой оборачивались чуть ли не все прохожие. Галмар от этого мрачнел всё сильнее, ибо пытался как можно незаметнее вывести нас из города тайными тропами. Ему это всё-таки удалось, но пару раз гаркнуть, чтобы не мешали, пришлось. Ну, а прямо за стеной нас ожидал десяток повстанцев, уютно устроившихся вокруг костерка и травящих байки. Лично мне было даже интересно их послушать, особенно одну, вещаемую голосом низким, но часто срывающимся на фальцет в особо острых местах. — А оно кааак выпрыгнет, как вскочит, и как заорёёт! — Это что ещё такое?! — Словно того и дожидаясь, завопил Каменный Кулак, явно собираясь почесать родовую часть тела о физиономии подчинённых. Те тут же начали шевеление, все старались хоть что-то делать, лишь бы не попасться под горячую руку начальника. Незадачливый рассказчик и вовсе с перепугу снял с костра вертел со злокрысом и теперь стоял с ним в обнимку, не зная, куда деть. Впрочем, это и не было удивительно, ибо вспомненный мною норд сообразительностью не отличался. — Слушай, Олаф, ты бы хоть в храм сходил помолиться что ли! А то что-то тебе не везёт в последнее время, будто проклял кто! — Сердечно сказала я, вышагивая из-за Галмара, и не менее заботливо скалясь отроку из рода Дубовой Головы. Тот, едва услышав мой голос, растерялся пуще прежнего, выронил вертел, и схватился руками за самое дорогое, но уже мною чуток подпорченное, встав в классическую позу футболиста, опасаюегося пенальти. Ну, зато понятно, откуда у него такой голос… — Это его Талос наказал за то, что маленьких обижал. Правда, Мышка? — Пробасила навалившаяся на меня сверху нордская туша. Я закатила глаза, легко пнув оную в бронированный бок, отвечая: — Ещё раз так меня назовёшь — всю жизнь будешь стоять в той же позе, что и он. Ралоф сочно расхохотался, но встал нормально, сняв с плеч моих тяжкий груз своего веса. Потянувшись с хрустом, разминаясь, я повернулась к нему, чтобы поздороваться нормально, и увидела, как тот замер, буквально на секунду, но всё же. Я уже видела его таким, в ту ночь, когда впервые ощутила себя богом, а потому сразу спросила: — Ну что опять не так? — Так сразу и не скажешь, — развел руками, одновременно облегченно выдыхая, норд — выражение глаз, что ли? «А ещё у тебя глаза красивые. Слишком красивые, Eh'liminet-ra.» Значит, всё-таки не комплимент, жаль… И хоть Цицерон не Дова, а я в фонтанах не купалась, магистров не убивала и вампиров с трудновоспроизводимыми родовыми именами не влюбляла, задуматься стоило… Я выдохнула, махая рукой, отпуская грядущую проблему и, сделав пару шагов вперёд, села на чужой спальник, ожидая, пока Галмор наведёт порядок и пытаясь сама создать в такой в собственной душе. Душа упорно настаивала, что ей в творческом беспорядке приятнее, и скарбезно хихикала при любых попытках настроиться на лучшее — она лучше меня понимала, что Скайрим — это не Земля, а сказка. А в сказках всегда так: чем дальше по сюжету, тем злее драконы.***
Часа через четыре я поняла, что меня бесконечно умиляет нордское понятие дисциплины. Точнее, попытки Галмора таковую сохранить. Хорошо ещё, шли мы напрямик, а не по дороге, и наш экспедиционный «тайный» отряд никто не видел. На счет «не слышал» не поручусь, ибо: — Галмар орал, пытаясь вбить в нордские головы то, что они должны передвигаться как можно незаметнее (по бурелому и в полтора десятка рыл, ага) — Ралоф хохотал над попытками начальника совершить сей подвиг. — Олаф подвывал-повизгивал, стоило ему скосить взгляд на меня. — Горе-вестник периодически оглушительно чихал на весь лес. — Смотря на всех этих идиотов остальные Братья Бури просто-напросто не понимали, на кой-скамп нужно быть тише — их всё равно слышно на три версты! Ну да, им-то что… норду-берсерку и Валленвуд по пути в Рифтен — не крюк! А вот я уже начала уставать — нет, первые полтора часа было ещё ничего, но вот затем стало тяжелее — и тропа полностью пропала, и организм начал на что-то намекать. Нет, пока её не на усталость, но на то, что шаг нужно всё-таки снизить. К концу второго часа Микаэль косился на меня, и даже пару раз предлагал передохнуть, но я отказывала — надо. Надо качать выносливость, надо тренироваться, надо, Панталоны Шеогората, не давать этим бугаям ещё один повод надо мною смеяться! К тому моменту, когда устроили привал, на ногах я держалась даже не волей — фамильным упрямством и увещеваниями внутренней жабы, что если я не продолжу шагать, то свалюсь и непременно расквашу себе нос, а зелья лечения, продукт дорогой… Тем более, я и так втихую выпила пузырёк зелья восстановления, хотя, говорила себе сдерживаться, только-только отошла от отравления. Зато все мои мучения оплатились сторицей, когда остальные норды, давясь местными вариантами бутербродов (огонь медведеглавый вождь разводить запретил), завистливо скалились на нашу троицу, по-братски чавкающей чуток остывшей, но всё ещё вкусной кашей, попивая ягодным морсом из фляжек.***
На еду Галмор дал четверть часа, но сама стоянка затянулась ещё на половину — ждали разведчиков, отправленных к руинам. Когда те вернулись, то все сразу поняли, что дело плохо — норды были даже не бледными, а зеленоватыми, и объяснить, что же такое произошло, не могли, только показать. — Что здесь делают имперские ублюдки? — Едва заметив ало-коричневые пятна на фоне серых скал спросил Галмор, но уже к концу фразы стих. — Собираются кормить собой падальщиков. — Уже не пригинаясь, выбираюсь из кустов и иду к руинам, а остальные идут следом. Осторожно продвигаясь по залитым кровью ступеням, внимательно осматриваю трупы легионеров. Их много, чуть ли не больше, чем нас, но даже это их не спасло от неведомой невидимой угрозы. Наклонясь к ближайшему, смотрю внимательно в уже начинающий мутнеть глаз, а после аккуратно сдавливаю глазное яблоко пальцами с боков — то поддается, но после пружинит, хоть зрачок и остается по-кошачьи овальным. Значит, от получаса до двух, неплохо*… — Кто мог сотворить такое? — В пол-шепота спросил кто-то из Буребратьев, но ответа так и не дождался — его сотоварищи сами того не знали, а кто знал… Микаэль молчал, лишь стискивал крепче кулаки, я — тем более, рассматривая трупы с чисто профессиональным интересом — удары были нанесены искусно, редко какому воину доставалось больше одного. Ралоф… Ралоф подбегал к каждому трупу и, если тот лежал спиной вверх, переворачивал, пристально вглядываясь в лицо. С каждым осмотренным телом брови его сводились сильнее, а он сам — всё бледнее. Над очередным телом, он и вовсе завис на несколько секунд, пока облегченно не выдохнул. Заинтересовавшись, я подошла ближе, вгляделась, а после спросила: — Ну и чего ты? Это же не он. Не Хадвар. Норд снова вздрагивает, косится на меня дико, и цедит сквозь зубы — Не он. Это его капитан. — Тут уже пришла моя очередь вздыхать и разводить руками — если последний приличный легионер уже мертв, ничего изменить уже было нельзя. Ну… почти ничего.***
Первый же зал внутри руин встретил нас пятью трупами, живописно раскиданными тут и там. Запах стоял как на бойне, но, чуток принюхавшись, терпеть можно было. Галмор, удивительно-тихий, оставляет половину людей здесь, на всякий случай. Буребратья хоть и косятся на оставленные кем-то трупы, но подчиняются приказу, хотя и видно, что не для того они мятежниками становились, чтобы дохнуть от неведомой фигни. Сам же военачальник всё с большим подозрением косится на меня, втихую оглядывающую помещение с извечным вопросом существа смертного, и смертность свою осознавшего — чего бы такого стырить? Оное маскируется под помощь Ралофу в опознании трупов — Хадвара мы ещё не нашли, но отыскали ещё одного из его десятка с перерезанным от уха до уха горлом и лицом, будто он всех принцев даэдра разом увидел в боевых обличиях. …В какой-то мере им и одного хватило. Но Галмора можно понять: увиденное пронимает всех, не может не впечатлить в самом худшем смысле слова — слишком много трупов, слишком много крови, а у большинства, хоть и не у всех, даже оружия в руках нет, только маски смертельного ужаса на лице. Даже его проверенные воины настороже, в каждую тень вглядываются судорожно, ожидая удара, а тут я, пигалица полукровная, расхаживаю как ни в чем не бывало, даже не побледнела, ни капельки. Вот и косится, то на меня, то на собственный топор, подумывая, как бы от меня, такой подозрительной хоть что-то узнать. Умный мужик, но даже хорошо, что невдомёк ему — как только он попробует сделать хоть один удар в мою сторону, одной смертоносной тенью в Корваньюде станет больше. Зал за залом — одно и тоже, запустения и трупы легионеров с кровавыми ухмылками на шеях. Таковых — больше всего, но и других причин смерти тоже вдосталь — от удара в печень до моей «любимой» свернутой шеи и даже удушения веревкой, перекинутую через одну из балок. Висельник чуть покачивается туда-сюда, как марионетка с запутавшимися нитями, знаменуя, что кукловод ушёл незадолго до нас. Талантливый, не от богов, а того, что древнее их, о ком восхищённо шепчутся тени по углам и отголоски смеха которого колют мои вены азартом изнутри. Браво, брат мой, брат мой… Брат? Мой? Ох… Когда ополовиненный отряд натыкается на тело первого драурга, буквально разорванного по частям, Галмар сурово поджимает губы и произносит: — Это не нечисть и не дух. Это люди. И мы их найдем. Угу, повадились мыши котов искать… Впрочем, мне ли беспокоиться или привыкать? Я же сама — как та мышь, что дергает даже не спящего тигра — дракона за усы. Хотя, чем больше разница в размерах, тем больше шансов на то, что потуги не заметят. Тени в очередном проходе встречают нас сразу тремя телами, истыканными стрелами. А древняя дверь — насмешливо скалящимся из скважины вставленным эбонитовым когтем и долетающими в узкую щель ошметками сумасшедшего смеха. С рыком, прорываюсь вперёд, бегу, по звукам, как гончая — по звериному следу. Потому что если этот бешеный пес настолько разошёлся, то… Я успеваю. Еле-еле, вытянувшись в прыжке, используя собственное тело как пружину, я успеваю проскользнуть под падающей решёткой. Изменить падение на кувырок удается в последние секунды, и стесанным об пол ладоням горячо и влажно от выступивших сквозь грязь бисеринок крови. Ноет подбитый копчик, что-то вдалеке верещит Микаэль, но мне нужно спешить, пока Галмар и сотоварищи не нашли переключатель. Не нужно ни глаз, ни чутья, чтобы найти его — достаточно слуха, чтобы различить насмешливо-торжествующее " Красотку Нелли как найду, ей сразу в брюхо нож воткну!" звенящее в тишине крипты. На полу, недалеко от остановившейся меня тихо скребет когтями вырванная из сустава мертвая кисть, и лишенная тела голова другра-палача, ещё светит очами, быстро угасая, а он уже развалился на жестком троне, прокручивая корону на пальце. Когда он переводит на меня сверкающий талым, пополам с кровью, золотом взгляд, оборот заканчивается и драгоценность нордских королей замирает. — Ты знаешь. О, ты точно знаешь, как доставить мужчине удовольствие, Бэат! — Мурлычет Цицерон, по-кошачьи развязно щуря очи. Если этот мужчина один из талантливейших убийц в истории Темного Братства и безумный Хранитель оного — несомненно. И вообще, для настоящей женщины нет ничего проще, чем исполнение мужских желаний — ибо она и есть воплощение всех их в реальности. Но в моем случае хватило дать Цицерону достаточно смертников, чтобы всех их укокошить. Имперцев было не спасти — по заданию они все всё равно мертвецы, но вот потерь, даже случайных, со своей стороны я не хотела. Так же, как и раскрывать перед Ульфриком и его подчиненным свои не совсем «мирные» навыки. Если бы я действовала по заданию, без боя не обошлось бы, а так… И волк-убийца сыт, и овценорды целы. Да и я, сыгравшая роль пастуха, не в накладе… Давно известно — скорость каравана равна скорости самой медленной повозки, так и в отряде — самому коротконогому воину, которым и являлась я. Да, передвигались мы быстро, но… не быстрее одиночки-Цицерона, начавшего поход раньше нас на час с небольшим, сразу после выволочки от Микаэля. Оной разницы ему как раз хватило для того, чтобы перебить легионеров в свое удовольствие и с мертвецами разобраться. Он действительно виртуоз — на шутовском наряде всего лишь несколько новых пятен от крови, почти крошечных, незаметных, невероятных, если вспомнить, сколько он сегодня её пролил. Когда я подхожу ближе, протягивая неверяще руку, чтобы проверить, он хватает меня за неё, рывком усаживая себе на колени. Под вылинялым бархатом — адамант, каменная твердость мышц, угловатого, резкого в своей мощи тела. Он тёплый, но не так, как огненно-горячий Микаэль, нет — его тепло как то, что давал костер из древних наполенных магией мощей, сильный, ровный, мертвый пламень, не обжигающий жаром, а мягко плавящий собой кости, изгоняя из них стылость. Он весь такой — мертвый смех в живом теле, мертвый ранг в человеческом воплощении, мертвый разум, режущий осколками своего гения. Берёт мои ладони в свои, сковывая, смотрит пристально в каждую черточку, как в Догматы, а после, полностью закрыв глаза, лижет их, проводя языком прямо по царапинам от чего кровь выступает снова, черня юркий язык. Медленно, внимательно, потом — быстро в сторону, сплёвывая, и по новой, пока царапины не становятся чисто-алого цвета, поблескивая от влаги. Жутковато, честно говоря, и даже не потому, что противно… Просто больно и слишком лично. Слишком близко для меня лично, ибо шут воспринимает всё как акт заботы. Он — Хранитель Матери Ночи, и вместе с тем — всех её детей. И какой же он Хранитель, если не умеет беречь и заботиться? — Когда вводили в Нирн понятие красоты, — Шепот вяжет, сковывает лаской, не даёт не то, что двинуться — сделать лишний вдох. — Творец не воссоздал твои ещё черты. Лишь метки разбросал, сравнения даруя, Досаду — с извержением, насмешку — с поцелуем. — Оный, краткий и мягкий, сухими губами в висок, обдавая сладко-медным, пасленом и кровью. — По каплям смертный яд — в словах и взорах, А твой упрямый нрав — искра и порох, — Чуть сбившись от смешка, но быстро продолжил, ведя кончиками пальцев по скулам. — От бритвы резкость черт с рассудком грани, В ночи Довы полет — твое раскаянье, Алмаза кромка яркая — твоя улыбка, Вина забвенье пьяное — надежда зыбкая, Вровень сребра и шелка — каскад кудрей, Движений гибкость дикая — от змей. — Проведя ладонью по голове, отвел челку, чуть запутавшись в серебристо-стальных прядях, как в паутине, шепчет, полу-зло, полу-восхищенно свой вердикт: — Лишь потому, что о тебе не знали, Тебя и королевой не назвали. А после так же, рывком, ставит меня на ноги, и безмолвно, торжественно вогружает Зубчатую Корону мне на голову. Ведёт от нижних желтоватых «клыков», обрамляющих лицо, к коже, чуть с нажимом, не царапая, но близко. — Тебе идет корона. Власть тебе к лицу, Мышка, но… — руки тут же спускаются ниже, на шею, сжимая, не до синяков, но ощутимо, до мушек перед глазами. — Не смей больше так со мной поступать. — И в голосе нет злобы, лишь настойчивость старшего брата, обрабатывающего колкой зелёнкой разбитые коленки младшей сестры. Меньшая боль блага для. «Между нами слишком большая разница» — думает он, для того, чтобы он мог так просто исполнять её приказы. Не то, чтобы он против, но… ныне над ним только одна госпожа, его любимая матушка, и их дрожащий отец-Ситис. «А скамп вам!» — застрявшим в глотке рыком делаю ментальный посыл мирозданию. Довакин я? Довакин! А значит, и Слышащей тоже стану! Для него стану! С минуту сверлим друг-друга взглядами, а после он отступает, скрывая отголосок рассудочности взрывом очередного хохота. И я, улыбаюсь вместе с ним, после пихаю к тайному проходу, втихую шепча следующую часть плана. Стоит мне сделать пару шагов от трона, как в висках тамтамами начинает звучать призыв Стены Слов, и Метка Мары, светится, как одичавшие светлячки весной. Я иду… К тому моменту, когда Галмар и сотоварищи ко мне присоединились, все визуальные признаки моего довакинства успешно исчезли.***
Ещё где-то с час я была занята мародёрством, носясь по всем руинам, в то время как норды обшаривали каждый угол в поисках Короны, пока я не призналась, что она у меня. Меня не прибили наверное лишь потому, что здесь и так было слишком много трупов, и кликать смерть лишней кровью не хотели. Показав Корону, спешу наружу чуть ли не бегом, отговариваясь тем, что там был тайник и я обязана его найти. У ворот меня догоняет Микаэль, которому и приходится открывать все замки, ибо я отмычками действовать так и не научилась (Ну не даётся мне взлом, ну никак!) — видимо, пить нужно больше. Честно награбленное делим по справедливости — всё мне, но несёт на себе оное бард. В Виндхельм мы возвращаемся уже к закату, но не скажу, что время прошло даром: всю дорогу я пополам с менестрелем капала Галмару на мозг, так что он не выдержал и отослал гонца к Ульфрику, дабы нам подготовили надлежащую торжественную встречу — а то как же, я таном становится буду, а этого никто не узнает? Непорядок. О том, что гонец весть донёс, стало ясно почти сразу, как мы вошли в город. Наспех торжественно разодетые жители стекались в замок, чуть ли не наступая друг другу на пятки, лишь бы успеть и занять лучшие места. Микаэль шепотом уточнял у меня, всё ли идёт по плану, уже понял, умничка моя, что стандартные варианты — это не ко мне, и искал, в чем же подвох и кому он предназначен. Естественно, всем! И мне — больше всего.***
— А, вот и вы. — Разодетый, как павлин, Ульфрик, встал с трона. — Друзья! Сегодня мы чествуем тех, чья помощь не осталась не замечена. Подойди же ближе, героиня. Она шагает вперед, чуть склоняя голову — и не нужно даже вставать на колени, между ними и так существенная разница, в росте и из-за ступеней. Между ними слишком большая разница, чтобы сравнивать, но все это делают, потому что невольно у каждого возникает вопрос — кто же из них сильнее? И казалось бы, ответ очевиден, как видно различие меж ним, могучим мужем и ей, невысокой, слишком юной для оказываемого ей почета и опаски, слишком хрупкой для такой ноши… И слишком привычно её несущей. — Я, Ульфрик по прозвищу Буревестник, по праву ярла нарекаю тебя таном Истмарка. Однако, это не единственная причина нашего праздника. Зубчатая Корона найдена! — Он замолкает, давая аплодисментам время разразится. — Тан Бэат, верни её законному владельцу. — Делает он широкий жест в сторону хрупкой фигуры, даже не думающей склоняться под тяжестью титула, наоборот, будто ставшей с ним ещё выше. Она улыбается, так, как должно смерть улыбалась сегодня забредшим в древние руины имперцам: многообещающе, влекомо, зловеще. Только у Буревестника догадливости явно больше, чем у них, и нервничать он начинает ещё до того, как она веско и беспрекословно произносит: — Нет. * — один из признаков биологической смерти, это то, что зрачок становится овальным при надавливании на глазное яблоко с боков. Эффект нестойкий, но по времени точный — появляется от 10-15 с момента смерти и держится до 120 минут. Так, а теперь читатели напряглись, подумали и ответили на вопросы ниже, вам же лучше. Поелику автор немножечко маньяк и множечко — псих, то написание нормальных романтических отношений (то есть, без насилия, смертей, изнасилования, напичкивания наркотиками, магии, психологических травм или хотя бы упоминания обо всём этом) — задача непосильная. А немножечко нормальности хочется, а потому: — Отношения с каким персонажем нравятся больше всего и почему? — Что в отношениях не так или чего не хватает? — Чего вообще работе не хватает? (п.с. про адекватность можно умолчать, её здесь и не будет) — Что (какой эпизод-квест, ситуацию, пояснение) хотелось бы прочесть? — Как заставить автора не маяться дурью?
