Ставки сделаны! Игры богов.

Конь будто летел, легко, почти не касаясь ногами земли... или это было нечто другое - Северин предпочел не задумываться. Далеко за спиной осталось то место, откуда он начал свой путь. Еще опаляет спину отблеск костра, как если бы пламя могло дотянуться через пространство к нему и согреть. Рука еще помнит прощальный жест… Но и огонь, и касание, и слова, произнесенные Северином, когда он оседлал коня, знающего пути меж мирами, - все это слилось воедино, оставаясь в одно и то же время и прошлым – и продолжая быть настоящим, и тем, что осталось за спиной далеко-далеко, – и тем, что никак не желает его покидать… Первое время он еще узнавал лес, свой лес, в котором не было тропинки или дерева, которого бы он не знал. Но вот почти неощутимый прыжок через овраг - и что-то неуловимо меняется, и лес вокруг перестает отвечать, это вообще все меньше похоже на мир, в котором Северин привык себя ощущать своим. Ширма, картинка, завеса... Это могло быть лесом, а могло - и не быть. Он не знает, но инстинкты вопят на все звериные голоса, что это марь и обманка. Ничему не стоит удивляться. Даже осени, проглянувшей сквозь сугробы, сперва поздней, голой, прелыми листьями и запахом дикого винограда, забродившего на лозе. Он не видел, чтоб листья из бурых вдруг сделались желтыми и багряными, или взлетели с земли, чтоб припасть к родным когда-то ветвям. Нет, он просто отвлекся на одуряющий, хмельной аромат винограда – и тут же глаза ослепила яркой, как солнце, вспышкой спелая, сияющая золотом пора. Зашумели золотом кроны, зашуршали золотом травы... еще немного - и все зазеленеет… Так оно и случилось. Нет, не вспять по Реке времени… по тонкой кромке берега этой реки нес Северина к цели быстроногий конь, что летел, едва касаясь ногами земли... Сама река не видна, можно заметить только течение. А может, все дело в том, что иначе он пока на нее смотреть не умеет... В те мгновения, когда мимо них проносилось спелое лето, сотканное из душистых трав и росяной сырости, Северин наконец догадался. Вспомнил колдун, как его, когда-то еще ребенка, учили смотреть, чтоб различать не видимое, а истинную сущность, истинный облик вещей и существ… Сквозь бурлящую соками и полную желания жизни весну, сквозь белый цвет диких вишен и яблонь, сквозь пьянящий, навязчивый, до щекотки в носу, дурман черемухи и сирени – Северин наконец разглядел реку, вдоль которой, по тонкой кромке берега, нес его проводник. Река явилась ему в мутных сполохах, сперва – вся из тумана, текучего и густого, и том тумане – а течение его подчинялось каким-то своим законам – поначалу отдельными нитями, но чем далее – тем заметнее становилось подобие… Словно пряжа, кудель… Где веретено, куда стекаются эти нити, - колдун не успел додумать. Проводник, достигший пределов весны, как раз оттолкнулся ногами от берега, мир вокруг еще раз вздрогнул… Он ожидал возвращения в зиму. По крайней мере, владения Хель такими ему представлялись. Но место оказалось за пределами представлений о холоде или тепле, зиме или лете. За пределами времени. Мы покинули берег Реки. Северин тут же вскидывается, стараясь нащупать в пространстве отблеск костра, ощущение, не покидавшее его всю дорогу. Но его не нет. Звенящее Никогда и Нигде. Хотя в остальном – все не так уж и плохо, осознание себя, понимание, зачем он здесь и куда возвращаться, ум не туманится, голова ясна. Спешившись, Северин обнаруживает, что и возможностей передвигаться ничего не стесняет. Усмехается, поправляет себя мысленно. Нет, не телесных возможностей. Попытка собраться с мыслями. Что-то тревожит. Этим «чем-то» оказывается мост. Вернее, как раз моста и не оказывается на месте. Они не пересекали моста. Или же… или же мост, по которому во владения Хель надлежало проходить всем прочим, для него – не существует… Вспоминает, как от его вопроса на счет моста нетерпеливо отмахнулся рукою Один, и теперь это уже понятно. Как быть, куда идти дальше – приходит наитием. Его продолжают вести. Северин с долей скепсиса оглядывается на давешнего проводника. Не удивился бы, да, если б конь подсказал, и обычный зверь, если уметь его слушать и слышать, может, а уж проводник меж мирами – тот и подавно… Но нет. Слейпнир усиленно делает вид, что свое дело сделал, по крайней мере, часть дела, перенес Северина сюда, в Никогда и Нигде, и далее он сторона. Так, снять уздечку. Это первое. Уздечку с собой. Конь, где бы ему ни пришлось оказаться, придет на зов к тому, в чьих руках окажется сбруя. Этого Один ему не сказал. Но что именно так и надлежит поступить – колдун не сомневается. Откуда-то знает, из далеких времен детства, из других жизней, из потока, в котором черпают знание ведающие,– или еще откуда-то, не суть важно. Невозможно во всем полагаться на Силы, не скажут всего. Еще свежа память о велесовых загадках, которые приходилось разгадывать… Словно вспышка, средь серой равнины, отмеченной кое-где крупными валунами, как ответ на мысль, обращенную к имени Велеса, проносится какая-то тень. Вспышка и тень… никогда не подумал бы, что такое сравнение могло оказаться уместным. Но в Никогда и Нигде – лишенном даже линии горизонта, неподвижном, застывшем мире – хотя, почему же застывшем, если этого места движение Реки времени никогда и не касалось – немыслимое не кажется ни странным, ни необычным. Куда идти – не задумываясь над причиной такого выбора, Северин направляется вглубь серой равнины, оставляя позади себя проводника и крепко сжимая сбрую в руке. Совсем скоро, вот, он уже почти достиг того места, где ему позволено будет обратиться к хозяйке и где он может рассчитывать на ее появление. Почему именно так – колдун примерно догадывается. Не такой уж он и простак, чтоб не заподозрить подвоха. Что связана, заперта Хель в этом месте, царстве мертвых, ушедших из жизни без доблести, - в это верится слабо… Точнее, не верится вовсе. Пойти туда-не-знаю-куда и принести то-не-знаю-что – не новость. Эти лишь условие уговора. И снова проблеском тень меж серости и покоя. Нужный камень волхв отыскивает без труда. Плоский, почти идеально круглый, высотою примерно в полроста Северина, - в отличие от островерхих, больше похожих на пальцы огромных рук, вышедших из глубин здешней земли, и гораздо выше его головы – камень лежит в широком кругу, обозначенном «пальцами». На поверхности камня – почти стертая (от времени ли?) руна Хель. Северин, памятуя напутствие Одина, становится перед камнем, и правой рукой, прямо в воздухе перед собой, чертит еще один знак, весь из ломаных, острых линий, которые тут же наполняются призрачным светом. Знак не рассеивается и не спешит гаснуть или как-либо изменяться, он пульсирует, словно живое сердце, словно сердце в груди самого Северина… Северин ждет… Времени в этом Нигде и Никогда – как не было, так и нет, и никак не понять, чем измерять это затянувшееся ожидание. А Хель приходить на этот зов и приветствие не спешит...