Ставки сделаны! Игры богов.

Понимание приходит с небольшим опозданием. Значит, и с заданием Одина не все так, как виделось поначалу. Не все так... Все – не так! И знак этот, что бьется над камнем, сюда не подходит. Списать неудачу на свою ошибку – не получается, ощущение правильности в тщательно выученных, выверенных действиях его не подводит. Руны, руны Одина… зря, очень зря понадеялся на то, что можно вот так, по верхам, только нужное взять – и все пойдет гладко. Что теперь? Хель – Северин не просто уверен, он спорить на что угодно готов: его появление не осталось не замеченным ею – несомненно, она сейчас наблюдает… Ну что ж, не то чтоб деваться совсем некуда – сбруя по-прежнему у него и уйти отсюда успеется – но вот за гуж Северин уже взялся. Не позориться же окончательно, хватит и этого представления. В том, что хозяин Слейпнира обул его буквально во всем, Северин сомневается. Надо только отыскать в словах нужное, правильное. Что он там говорил? Все, что надо знать о Хель тебе, – то руна скажет ее. Вот и поговорим. Северин той же рукою, которой чертил перед собою гальдр, проводит сквозь знак, вытирая его, - и тот тут же меркнет, рассыпается тусклыми искрами и опадает к ногам. К делу. Руна Хель на камне по-прежнему тускла и словно вытерта временем, которое этого камня в Нигде и Никогда от начала миров не касалось. Пробует правой рукой нащупать нити над знаком – пусто. Значит, левая, что, в общем-то, ожидаемо, хотя от желания сравнить и проверить догадку – колдун отмахнуться не смог. Под левой рукой, занесенной над знаком, он улавливает еле слышимое движение. Еле слышимое – лишь поначалу, легкая, почти неощутимая вибрация силы, будто струны натянутые звякнули от случайного движения воздуха, будто тетиву лука ветер легонько задел, так отозвался. В ладонь тут же впивается иглами холод, а следом – резкий ветра удар, опять по ладони. Ветер и лед. Разрушение. Смерч. И то, что остается после пронесшейся бури. Смерть… Хель… Руна, высеченная на камне, проступает слепящим, холодным светом, от которого хочется закрыть глаза, отвернуться, заслониться ладонями, но Северин не поддается порыву, надо выдержать, не отшатнуться… Кто ты? Требовательно, настойчиво тянет холодом, вернее, ледяным, пронизывающим потоком втягивает руку внутрь знака на камне. И в следующий момент Северин простирает над камнем уже свою правую руку, подключаясь к потоку, выводя в нем слова: имя свое, полученное при рождении, имя, которым назвался, пройдя посвящение, имя того, кто передал ему знания и научил, и – поверх этого сам собою, тенью, что вспышкой мелькала все это время где-то поблизости, впечатывается Велесов знак. Вижу тебя, Северин. С чем пожаловал? Холод по-прежнему колет ладонь, а руна Хель по-прежнему источает слепящий свет, но боль понемногу уходит, из рук, из глаз, краем сознания Северин отмечает, что на камне, рядом со знаком Хель, проступили новые линии, северными рунами, которые он так и не успел до конца понять и принять. Его знак. Его имя и его печать. Которые – сами собой? – сплелись из силы его и слов произнесенных…. Следовало бы обозначить, с каким делом он явился сюда и кто направил его. Кто направил – от него приветствие я уже получила. Холод мелкими вихрями холодит левую руку волхва в такт этим словам. Голос полон ледяной, почти нечитаемой между знаков и строк иронии. Руки можешь, кстати, убрать, если хочешь… Все же о деле твоем – желаю услышать тебя. Северин не спешит убрать руки, занесенные им над камнем. Не сейчас. Хотя с каким трудом ему дается это усилие – не передать никакими словами. Надо вспомнить, как выглядела печать, которой Горан отмечен, и воспоминание это – стекает с правой ладони на камень, повторяя в точности контуры оригинала. Я в праве своем. В голосе звучит какой-то почти невесомый намек на заинтересованность. Мой этот воин по праву. Что тебе до него? - Так и я в своем праве. Я не торгуюсь. Не интересно. - Но ведь в мире твоем – времени нет… Значит, не так уж и важно, возьмешь ты свое прямо сейчас – или позволишь отмеченному пройти его путь? Может быть – важно… а может – и нет. И опять эта нотка, почти незаметного интереса. Но отказывают – нет, не так. Что побудит меня подождать, пока отмеченный будет стареть? Знаешь ли, стариков тут в избытке. Да, души тоже стареют. Не интересно. - Но кто он сейчас? Ты же видела. Ни туда, ни сюда. По рождению – воин. По делам же – мальчишка. Юность – и только. Кхм… Пожалуй… Поток ощутимо стихает, и кажется, Хель готова уже удалиться. - Хель, а цена твоего ожидания какова? – рано радоваться ее согласию, хотя и оно не далось так уж просто. Уздечку, небось, потребует, как оплату, - и выбирайся, как знаешь. Надо же… Прошелестело поземкой… Прыткий ты, Северин... не дергайся, ни коня, ни сбруи его не возьму … жизнь другую за эту – тоже брать не желаю. Не интересно… Вису мне сложишь. Такую, чтоб не льдами и ветром звенела, как обычно… хочу, чтоб горела огнем… Что неясно? Песня такая, что рунами, как вот сейчас на камне алтарном ,пишется… - А сроки? В долгу у меня, значится, быть не желаешь... Случалось бывать должником? - Случалось, - о, а это Северин на всю свою жизнь запомнил, когда берут, не спрашивая, с должника… Что ж… Как вернешься – считай, до заката и сложишь, тогда и будем в расчете. - А отмеченному тобою, Горану? Отмеченному срок –пусть будет до первого его волоса, что поседеет… Теперь ты доволен? - Да, Хель, и благодарен, что согласилась. Что же медлишь, или решил у меня задержаться? - Подарок… Почему же не начал с него разговор? – Да уж так, не сложилось, как видишь… Это уж точно, не заладилось у тебя, как же… Удиви меня, Северин. Неужто печенье овсяное, нет? Чуть не смеется Хель, так что даже безликая пустошь вокруг без конца и без краю – чуть подернулась сполохом, похожим на лунный, с блеклыми искрами, свет. - Нет, не печенье, - качает колдун головой, и самому уже почти что смешно. А ведь это было бы даже забавно... - Посмотри… Только сейчас Северин отнимает руки, простертые над камнем со знаками, оставляя в покое узор, что сплелся узлами и замысловатыми гранями. Он готовился. Жизнь за жизнь – таково обычное условие, пусть и жизнь эта – не всегда облечена в плоть и кровь. Вот небольшая совсем луковичка, почти зернышко. Достать из мешочка на поясе. Зажать в ладонях. Согреть дыханием, пробуждая к жизни. Поделиться силой, вливая энергию, которую обычно берет это зернышко у стихий. Вызвать в памяти ощущения земли, питающей корни, солнца, дающего тепло и свет, воды, пробуждающей рост и наполняющей жизнью… Вызвать, сплести, пропустить через себя и влить все это – в маленький, почти незаметный зародыш… В этот момент – сотворяется пусть небольшое, но все таки чудо. В ладонях – он держит уже не луковицу, не зернышко, а настоящий, живой цветок, яркий как солнце, невиданное в этом Нигде и Никогда. Нарцисс. Красиво. Оставь его тут, на камне. Цветок, скорее всего, долго не проживет. Нет тут ни тепла, ни света, ни воды - ничего тут нет из всего, чем питается жизнь. Но дареное не жалеют. Даже если ты вложил в него душу. Даже если сам и пробудил его к жизни. Тем более, если вложил в него душу и пробудил его к жизни. Тем более… До встречи. Слышится вслед, и – показалось ли? – но в последних словах будто прозвучали какие-то нотки, странно похожие на сожаление.