Ставки сделаны! Игры богов.

Одна в сером мареве сумерек зимнего утра. Не выходи за круг. Не вздумай уснуть. Слушай лес и огонь. Различай любое движение. Еще – нельзя трогать, будить. Не мешай. Не вмешивайся. Леса – не бойся, тебя не обидят. Волки, которые все же решились приблизиться, так и остались за кругом. Не бойся. Тебя не обидят. И стая ушла, напоследок блеснули волки глазами и скрылись. Один из зверей потом возвратился, подошел к линии круга, с шумом вдохнул, носом повел по сторонам – и будто взял след, только и мелькнул серый бок за деревьями. За Северином пошел. Весна и сама не знает, почему так решила. Всматривается в огонь. Тепло от него, даже жарко. Всматривается в лицо Северина. Страшно. Не бойся. Ты вернешься? Вернусь. Заметишь что – позови. Что замечу? Ты поймешь, когда сон становится смертью, в шаге от этого. Ты видела смерть? Видела, да. Значит, поймешь. Уже звать? Это сейчас надо звать? Странно. Нет. Не сейчас. Губы белы, и лицо уже цвета снега. Как вообще можно спать, сидя на куске овчины в снегу? Так бывает? Нет, не сейчас. Это холод и сон. Не нужно мешать. Он сейчас там, где решается жизнь, где решается, будет ли жив твой брат, глупая Весна. Не раз и не два обходит вокруг Северина. Дышит? Ни облачка пара с сомкнутых губ. Твое сердце еще стучит, Северин? Садится напротив, опустившись на пятки. Лицом к лицу. Вот так – не упустит… Вот оно. Она. Смерть - на лице тонким платом, как паутиной. И заостряются скулы, и тень ложится на веки. Весна помнит, как следом за этим острыми, тонким линиями заостряются губы и нос, как тень растекается от глаз по щекам и ниже. Весна помнит, и ждать она больше не станет. Весна зовет. Первый раз – все так же сидя, лицом к лицу, но что-то не так, что-то неправильно в этом. Не отрывая взгляда от лица Северина, Весна встает в полный рост. И следом за ней – вскидывается и взмывает пламя костра. Будто только этого он и ждал. Весна зовет. Не замечая, как огонь подымается выше. Не замечая, как огонь вырастает стеной. Как огнем занимается круг, очерченный по снегу. Третий раз. Четвертый. Она могла бы сейчас испугаться, если б видела со стороны. Дышать горячо. Больно дышать. Умыться пригоршней снега. И еще раз голосом проложить Северину дорогу домой. Весна не замечает, что огонь полыхает вовсю, заполняя пространство, очерченное кругом. Да и заметь это она – что стала бы делать? Не унять тот огонь, что ее силой, песней ее разбужен, тот огонь, который и сам питает ее. Лихим, потаенным веет от песни, от простых слов, сложенных воедино, да и в словах ли дело? Огонь не искрами, пламенем, обжигая, но пока не причиняя вреда, - по жилам. Жутко, и не от огня, а от силы, которая через нее вливается в зов. И – мало, мало этого. Мало, раз дотянуться не может. От обиды, не понятно за что и на кого, топает ногой. Расплакаться бы, да еще пнуть колдуна хорошенько, чтоб знал. Потом пореву. Все, наигрались. В один шаг – к сидящему на снегу волхву, махнув рукой на запреты, какое там не мешай! Чему не мешать, умирать? Толкает обеими руками в грудь, слабо, слабачка ты, Весна, ударь же его хорошенько! Ладони вперед - да с размаху, пусть, сволочь, в снег плашмя, пустое, перекашляет как-то. - Хватит, ногами не бей, - слышится сиплое. Весна молчит, руками закрыв лицо. Ох, пореветь бы, утробно так, чтоб воем тем вылить страшное, что хуже отравы скрутило внутри. Пореветь бы, по-бабьи, навзрыд,- да ничего путного не выходит. Выдохнуть. Снегом умыться. И еще раз выдохнуть глубоко. Спиною на снег лечь. - Сволочь ты, Северин. Я голос сорвала. - А я оглох….Эй, эй, хватит уже, с огнем-то играть, хватит. - Да кто играет. Сам вот, поднялся. Я так не умею, – и сейчас лениво даже рукой шевельнуть, путь горит синим пламенем все. - Сам, а то как же… Спалишь мне лес – заставлю новый сажать и растить. - Мы ж не сгорели? Вот и лес твой не станет гореть. Сам посмотри. - Да смотрю, смотрю… Говоришь, отец твой воином был? - Ну, был. Что с того? - А ничего… Огонь-то не он тебе передал. - Это к чему ты ведешь, Северин? К тому, что огонь этот – мой? - Тот, что я оставлял – вон, где и положено быть, - приподняв голову, рукой указывает на костер. – А вот этот, – кивает вверх, где полощется пламя другое, - этот твой, больше некому. Так понятнее стало? - Не стало… чепуха какая-то… все ж сволочь ты, Северин, - вздыхает. - Хоть и колдун. - Сволочь, не сволочь, а огонь убирай. - Знать бы как – убрала бы. Если он мой.