Ставки сделаны! Игры богов.

Считай, легко отделался, могло быть и хуже. Что с Макошью шутки плохи – наслышан. А всего-то досталось – ну, подзатыльник, ну, ткнула носом в косяк. Ну, поставила на вид. Неприятно, но – не смертельно. Накосорезил – понятное дело, надо исправить. Так, Весну таки придется еще подучить, чтоб уж наверняка без приключений потом, без пылающих мужей, горящих изб и коней скачущих. До равноденствия, решает он, до равноденствия надо управиться. И – срочно замуж! Вообще – какая досада, что в этой четверке так неудачно сложилось... Только представить, как могло бы все быть… Ой, нет. Весну за Яроша – пропал дом. Нет. Пропала деревня. Или того хуже. Тьфу… О чем он думает, а? Времени – до заката. Хель ждать не станет. Поработал, называется, уединился. Пойти, глянуть, чем там Весна сейчас занята? А чем занята может быть Весна… Играет с огнем. Оба они, похоже, с огнем игру начали, с какой стороны ни посмотри. - Что это? – Удивлен, в который раз за эти неполные сутки. Весна оборачивается на его голос. - Что велено, то и делаю. Вспоминаю, каков бывает огонь. - Я не о том. Что в этом огне ты представила? – и Северин кивает в сторону почти совсем белого, чуть ярче снега, но такого же холодного, как снег или лед, огня. Пламя выплясывает, бьется в раскрытой ладони Весны, и более походит на какой-то цветок… лилию… белая лилия угадывается в изменчивых контурах пламени… - Ты колдун. Ты и скажи, что в огне этом? Переступая границу защитного круга, подходит ближе, протягивает руку и касается лепестков пламени, легко-легко, лишь по самому краю, одними подушечками пальцев. - Воспоминание о твоей матери? - Ее погребальный костер. - Нет, не костер. Костер не таков. Это зола у тебя, пепел. И память. - Значит, я не смогла себе это представить. Меня там на было, рядом, - она заметно расстроена неудачей. - Это ведь тоже огонь? - Огонь, только не явий. Такой надо видеть, чтоб... - Ты помнишь его? Покажи! Северин собирается с мыслями, выуживает из старых, уже порядочно подзабытых воспоминаний, тот костер, который запомнился ему ярче всех. - Что в нем? Брррр, больно даже смотреть. - Он будет меняться. Смотри. Красный сейчас. В нем много боли, потому так больно смотреть. - Это же не мертвым больно, нет? Ну, глупость сказала, вижу… Расставание, сожаления, что случилось, могло бы быть – но не сбылось, да? - Да, так и есть. А теперь? - Ооо... Вот ты какое, синее пламя. - Разделение. На нашей стороне – почти ничего не видать. - Так, может, в этом и смысл? Попрощались, шторку задернули. Как у лицедеев. - Все возможно. Я тогда ощутил пустоту. Утрату. Что ушел человек. - А я тебе такого пламени пожелала сегодня. Где была моя голова?... О, и белый цвет, память о человеке, так? - О том, который ушел – да, всегда белый. Если его отпустили. - Поняла-поняла. Кто за что уцепился. Или не уцепился. А бывают все три цвета сразу? - Бывают. Смотри. – В ладони Северина распускается уже другой цветок, тоже лилия, багрово-красная, с фиолетовой окантовкой и бело-розовой сердцевиной. - Ох, ничего себе, - поражена – слабо сказано. - Какая гадость! Ты извини, но противно смотреть. - Я и не спорю. Гадкое зрелище. - Гадкое, да. И чем-то затягивает… Точно твое? Ты ж колдун. Как такую дрянь можно носить постоянно в себе, а? Ну, я о том, что ты помнишь, что не отпустил, что чувствуешь боль и утрату, и все это такое яркое, до невозможности... Ооо, все, ничего не хочу знать. Молчи. Я молчу – и ты молчи. Все. Я занята. У меня солнце заходит. Тоже огонь ведь? Вот, и не мешай. Мысль. Светлая мысль. Ладно-то как, собралось все воедино. Прикрыв глаза, Северин старается удержать это ощущение цельности, правильности, тонкое, будто лезвие боевого клинка… Не обращая внимания на Весну – а та действительно, без дураков, принялась рассматривать солнце и что-то пытается сплести из лучей, косо падающих на ладони, - волхв принимается переплавлять, сплетать воедино, и найденное равновесие, и огонь, что по-прежнему в его руке цветет багряной лилией с фиолетовой бахромой… Вот это удачно он вспомнил, самое время… По реке без времени – огненная ладья, нет переправы обратно, раз ты потерял коня. Пламенем, углями, пеплом – плывет сквозь тебя метель, бьется в груди. Не сердце. Усталый, раненый зверь. Посеявшему уздечку – не сгодятся уже стремена, садись-ка на лавку сосновую да пригуби вина. Жаркого, пьяного, пряного. Горького, что полынь. Отдохни с дороги, приляг. Не согреешься – так остынь. Кто знает, чем были угли? Деревом? Птицей? Тобой? В том пламени всё едино, всё перегорит золой. Куда ведут все дороги - туда последняя дверь. Не называй ее смертью. По имени. Хела. Хель. Слова приходят, словно читает их кто-то на ухо… Приходят – сплавляясь и с днем сегодняшним, и с памятью о былом, и с лучами закатного солнца, что уже краем уходит за кромку деревьев… - Мне нравится, Северин. Я принимаю вису. - Я руны не сплел из нее. - Ой ли? Не торопись со словами... Подарок мой при тебе? - Хочешь сказать… - и тут же, рукой в потайной карман на груди, за монетой. Он помнит отчетливо, как рассматривал еще какой-то час-полтора назад совершенно чистый, нетронутый серебряный диск и удивлялся, что ни единого знака на нем, ни на одной из сторон. - Ну как, нравится? - Не знаю, что и сказать. - А ты постарайся. - Ммм… нет, не получится. Выдохся весь. Тебе ведь не просто «ой как красиво» хотелось услышать? - Не угадывай, чего мне хотелось. - Я понятия не имел о ваших, северных рунах, до вчерашнего дня. Да и сейчас – не сказал бы, что имею понятие. И как могут лечь слова, написанные для тебя, - тоже не знал. Но то, что я вижу, - я забываю дышать. - Дышать забывает... Да тебе жить и жить... И платить, платить и платить... по долгам... - Видела, да? - Ага… - сдержанный смешок, - получил ты знатно, конечно... Но, между прочим, на счет рун – ты очень и очень зря, зря думаешь, что ничего не умеешь. Небось, одноглазое лихо наколдовало чего, чтоб так это было… - Один? - Тихо. Всуе – не поминай! Что смешного? - Да как-то Хель, которая всуе не поминает Од... не поминает богов – это уже слишком… - Суровая правда жизни. - И о суровой правде жизни мне говорит хозяйка полуночи, Хель, - еще б не доиграться и с ней, тихо, цыц. - Не дергайся, Северин. Не стану я обижаться на шутку. А на гадость, которую ты подумал, - в другой раз обижусь, учти. Мне хватает ... домыслов, которые сплетники распускают.