Ставки сделаны! Игры богов.

Она все помнит. От первого до последнего. Помнит даже холст над своей колыбелью, даже вышивку на том холсте – обережники, красной нитью, до мелочей. Лицо матери. И когда та была еще в самой поре – и когда уже начало подступать неизбежное увядание. Руки матери. Волосы. Все чаще она узнает свою мать, когда глядит на свое отражение. Те, кто помнит о ней, - говорят, что очень похожи, как две капли воды, будто сестры, разделенные во времени тремя десятками лет. Иногда – случается, хоть и редко, - обращается к своему отражению, будто перед ней – действительно мама, молодая, красивая. И живая. Она помнит. И простые мелочи, как мама творила тесто, как печь топила, как вышивала, как пряла. И песни матери, и голос, и мотив, и слова. И дела непростые. Как волшбу творила, перед тем – строго-настрого запретив приближаться ближе, чем очерчено плетеным поясом на полу. До мелочей. Спроси – без запинки повторить сможет все слышанное (хотя б и единственный раз довелось). Помнит травы - не по названию – на запах, на вкус. Для чего каждая. Иль от чего. Травинку сорвать, пальцами растереть хорошенько, вдохнуть запах, осторожно лизнуть, - все как мама показывала – и сразу находится нужное в памяти… Только мыслью к матери потянись – все встает перед глазами, будто только что было, а не годы и годы ... Годы, зимы и весны назад… Она помнит. И себя, и мать. И мальчишку, который – знала – не брат ей. Мать не скрывала. Он не таился. Помнит, до мелочей. И его науку у матери, и свою. Помнит, как легко ей давалось то, над чем приходилось ему упрямо, упорно, даже с заметной обидой – на кого? или на что? – стараться изо всех сил… Помнит даже тот самый момент, когда он, подавив в себе эту обиду, попросил показать, пояснить, как именно у нее получилось за каких-то смешных полчаса прорастить горсточку зерен ячменя. И как она, радуясь этому внезапному доброму к себе отношению, у него на глазах повторила свой первый успех. А после – он уже не боролся... прошла, утихла обида – или злость? или и то, и другое? – просто спрашивал, просил показать, поделиться тем, что давалось ей без всяких затей. Глянуть бы сейчас на них, тогдашних, со стороны... Подросток, ловящий каждое слово, которое говорит ему ребенок, достигший едва семи лет. Девчушка, важная, от одного осознания весомости своих слов. Он или склоняется к ней поближе, или садится на корточки, чтоб быть вровень с нею, лицом к лицу, глаза в глаза. Или помогает ей взобраться на пень, на камень, стул – не важно, только чтоб вровень. Лицом к лицу. Чтоб не упустить ни слова. Ни взгляда. Ни единого движения. Мать – не препятствует. Наблюдает – и вмешивается, лишь когда замечает, что оба не могут решить какой-то заданный ею урок. А то и вовсе, думать забыли о заданном, и теперь лишь переглядываются да хихикают. Помнит и первую порку, ивовым прутом, за самовольную вылазку на болото. Обоим досталось. Хотя по справедливости – ей бы одной… Она так и сказала матери, но та – по-своему рассудила степень вины, присудив ее поровну. И, помимо понесенного наказания как такового, - обоим досталось и исправление совершенных ошибок. И все поровну, на двоих. И выяснять, по каким законам и правилам существует нежить болотная, с кем и за какую плату сговориться готова, и объясняться с болотными духами, договариваться о примирении. Потом-то, само собой, ясно им стало, что прежде – мать и сходила, и договорилась, и уладила все с тамошними обитателями. Да вот тогда – осиновым листком дрожали поджилки в коленках, настолько сильно поразил их материн гнев. Насколько ж важна причина, если шалость так разъярила ее… Хорош был прутик ивовый, крепко урок прописал им на спинах, так, что и годы спустя, чуть какая блажь приходила ей в голову, - так сразу и в спине появлялся зудеж. Да уж и не только там, не особо разбирала матушка, где спина, а где ниже спины… А уж как засвербело, когда решилась она… По-честному гость пришел. Помощи попросил. Расплатился по-честному. По-честному глянул внимательно на нее, дочку ведьмину, – да и сказал, по-честному, все как есть. Пойдем со мной, так и так, в дом – как хозяйка, женою войдешь, все что имею – твоим, нашим общим отныне будет. Что тебе в этом лесу выжидать? А чего выжидать-то, и правда? Хорош был собою заезжий, да и по виду – не сказать, чтоб бедностью закабалён. Руки крепки, слова ласковы, уста горячи. Зря, что ли, выпрядали с матерью в четыре руки ей долю счастливую? Вот она, доля-то. Хмурилась матушка, на речи, к ней обращенные гостем. Хмурилась, ночью следующей – свечи жгла да на воде ворожила. И к Макоши с пряжею на особом, для дочери сделанном, веретене подалась, на самой заре, поутру. Искала - да не нашла, чем возразить. По всему выходило – вот оно, счастье-то, бери да беги, покуда само не ушло. Помнит, ой как хорошо она помнит тот разговор, когда с зятем будущим окончила мать беседу и позвала ее. Как поняла, что не сидеть ей на двух стульях, не заниматься волшбой, поживаючи в новом, мужнином доме. Не станет ей мать силу свою, родовое наследие передавать, недоученной, да и по уму – совсем еще недоспелой. Не станет передавать всего, если только для баловства это все и сгодится лишь. Выбирай, жизнь твоя – тебе и решать. До осени срок вам, обоим, чтоб с решением - или раздумали вы, или уверились, что не ошиблись. Хорошенько подумай. Силу и знания, которые род наш имеет, найду, кому передать. Не зыркай обиженно, не наказание это. Думаешь, сможешь ты жить по-другому, если сила будет искать, как ей себя проявить, через что, как тебя вынудить? Не знаешь? Так время есть еще разобраться, выяснить да понять. Того ли ты хочешь. Зудела спина, и ниже спины зудело. И коленки дрожали, как тогда, на болоте… Да все мимо. Уперлась. После Спасов* – не глядя ни на кого, ни на мать, ни на брата названого, сообщила решение. Приедет за ней – значит, судьба. А тот – как и обещано было, со сватами разряженными, шумной, галдящей толпой, в полдень к воротам... Знала мать тех сватов, и в лицо, и по имени, да и не было знаков, что обманут, обидят невесту, - и отпустила. С материнским своим благословением. Легко подхватил ее суженый, усадил на коня перед собой. А она – теперь уж невеста – только когда под ногами не стало земли, ответила на пронзительный взгляд, что жег ее неотступно. - Прощай, - будто одними губами, без голоса, сказано было. - Не прощай, свидимся скоро, - тряхнула она головой. Улыбнулась. - Свидимся, да. – Легко улыбнулся в ответ.