Ставки сделаны! Игры богов.

Она все помнит. Он себя убеждает, что давно обо всем позабыл. Да еще б не забыть такое, глупое, детское, едва ли станешь такое хранить... Станешь. Только хранить – где-то подальше, куда никогда-никогда, даже случайно, блуждая перепутьями прошлого, не забредешь… Остановить – кажется, мог. Мог ли? Со временем – приходит к мысли, что нет. Не перешибить ее, не переспорить. Уперлась тогда – и хоть кол на голове ей теши. Мать сказала – эта и через окно, и босой пойдет, если стать на пути. Чего ж не попытался? Или смелости не хватило слово сказать поперек? Удобно думать, что пекся о благе, ему ли не знать, какой судьбой он отмечен? Но как пояснить тогда, зачем он затеял потом свою ворожбу, чтоб вернуть? Вернуть, удержать, и – пусть что угодно бы стало преградой у них на пути – не отпускать… Мать – не по крови, но мать – не стала тогда мешаться. Поглядывала с недоумением, да ни слова не проронила в упрек. Ни когда он – не скрываясь, но и в открытую не говоря – затеял работу. Ни когда нос к носу столкнулась она с дочерью во дворе ранним утром, только заря занялась. Он старается не вспоминать, а то и уверить себя, что не помнит, что было пред тем накануне. Как, возвращаясь домой, ближе к полуночи, заметил ее у ворот. Босую, неподпоясанную, волосы по плечам золотым плащом. Босую – кольнуло, что и ноги-то в кровь, небось. Неужели – как дома была, так и сорвалась, через лес, через ночь? Глаза шальные, губы алые, и руки - змеями будто - вокруг него обвились. Не вырваться. Кому только? Ей? Ему? Шепот горячечный, да слова, те самые, что представлял, как она говорит. Упала, разбилась, даже не долетев до земли, - и россыпью по траве мелкими льдинками, мгла ледяная. Закружилась луна хороводом, танцуя свой танец по небу, качнулось небо, звездами полное, трава зашептала свои купальские приговоры… Старается не вспоминать, как потом, лежа в ворохе сена – только-только скосили траву, третьего дня как – потянулся рукой, чтоб хоть как-то унять боль, - шутка ли, босой прошагать такой путь… как весело хохотнула она, когда не обнаружил на холеных, мягких ступнях ни единого волдыря, ни единого следа иль пореза… - Ты ж не думаешь, что мог ворожить на меня – да чтоб я не учуяла, а? … Ну, молчи, молчи… Слышно тебя, Северин, только подумаешь в мою сторону – слышно… Хорошо тебе подыграла, что скажешь? - Подыграла… - Так уж все плохо? Не так, как мечталось одному при луне? – голову запрокинув, продолжает, но уже совсем тихо, смеяться. И вот от обиды – да какая обида, к лешему! – от бесполезной и горькой злости на свою недалекость, сквозь землю готов провалиться. Был готов. Провалиться. Кабы не этот смех, колокольцем серебряным. Кабы не улыбка, что солнышком среди ночи купальской, нежданная. - Ты навсегда сюда? Или … - Или, - короткий смешок. - Ты бы сходил, к дубу тому, на перекрестье, я там все оставила. - Хочешь пред матерью .. - Ничего не хочу, - обрывает его. – Не ребенок она, чтоб ей голову сказочкой заморочить. И без того все почует. Если еще наперед не прознала… Ты сходи. Жалко, если коня потеряю…. И знаешь что? - Что? - То есть – не знаешь, да? – затевает она привычную свою игру в слова, кого кого. – Год прошел почти – а ты все так и не знаешь… - и умолкает серебряный смех, и голос меняется. - Все правильно, Северин. Все так, как и должно было быть… Чем мечтать – сел бы, обдумал… Зря затеяли мы тогда с матерью новую пряжу – или не зря, а дороги уж по-новому пролегли, после этого. И мои. И ее. И твои. - Понять – понимаю. Принять не могу, – и так ноет, зудит не заданный ей вопрос… только видит, что без толку спрашивать. Приняла. - Не в достатке, не в знатности дело… Понимаешь? – она берет его за подбородок двумя пальчиками, поворачивая к себе. И - пусть каким-то своим ведьмовским наитием без слов, без ответных речей способна его понимать, - хочет видеть лицо, так близко, как это возможно. – Это будто то самое место, мое место в жизни. Ты понимаешь? - Нет... и не знаю, хочу ли я понимать. - Это место, где ты важен и нужен. Где живешь в полную силу… Знаешь, ведь и мать ошибалась. Посмотри на меня. Скажешь, силу мою отобрали в обмен на долю другую? Если так – то откуда бы этому взяться? - и она, все еще держа его за подбородок, легонько дует в лицо, и перед глазами, в тот же момент предстает – но не буквально, а перед внутренним взором – разлапистый дуб, под которым, голову опустив к земле, пасется гнедой жеребец. – Или вот этому, - продолжает она, и еще раз дыхание шелковым платом мазнуло по лбу, и то, что он видит сейчас… нет, никакими словами не описать. – Страшно? Нет? Ну, значит, в самый раз оно … Знаешь… что-то ушло… а что-то пришло… Вот с тех пор – прясть не могу. Вышивать. Много чего не могу. Но я не в обиде. Да и есть, кому прясть и кому вышивать. Если нужда припечет… Зато вот, могу теперь… когда захочу – явиться… когда надоест – уйти… - Муж там с мороками как, обвыкся уже? - Не поверишь! Первая проба! - хмыкает, смеясь чему-то несказанному. - Мне тоже привиделось все? - Как знать, - и дыхание ее все так же, по лицу тонким, шелковым платом. – Как знать…