Ставки сделаны! Игры богов.

Не удивилась мать поутру встрече, не упрекнула – да и не одобрила. Выросли детки, самим жизнь свою жить, самим ошибаться, самим отвечать. Как ни в чем ни бывало, принялась за дела домашние - и бровью не повела, когда дочь рядом в ней стала и принялась помогать. Подарки взяла - да не поскупилась на слова благодарности. Провела по щеке ласково, жестом привычным, по волосам золотым, в глаза заглянула, счастливо ль живется тебе, Златинка? Вижу, что счастлива, но ты словами скажи, дай матери порадоваться за тебя. Не ошиблась ли ты? Не жалеешь? - Не жалею. И не ошиблась. Только вот… – И Злата выкладывает матери все как есть. И про новую силу, что пришла на смену ушедшей. И про то, как живется ей нынче, какими делами приходится заниматься. И как новая сила та – во всем ей теперь помогает, чего ни коснись, в новом житье-бытье… Мать слушает молча, не перебивает, вопросов не задает. И по лицу ее – не прочесть, о чем задумалась крепко. - Как же так? – повторяет последнюю фразу дочь, дергая мать уже за рукав, обращая внимание. - Считаешь, я передумала? - Нет- нет, не об этом речь, я же чую, что это …другое. Да только ты говорила … - Говорила – что? Что стезю ремесла* обменяешь ты на это замужество? – Злата кивает в ответ, и мать продолжает: - Так обмен – тогда и случился… - Я знаю ... Но знаю теперь и другое. То, что тебе рассказала. - То, что ты под себя перестроила чужого рода уклад? То, что без тебя ни единого решения муж не принимает? - То, что правду выведать могу из любого, если того пожелаю. То, что мысли, нужные мне, навеять могу. То, что земли наши не разорили, а стороной обошли. То, что мора этой зимой избежали, хоть в округе – сама знаешь, как лютовал он… Вот, о чем говорю. И не спрашивай, почему о матери не побеспокоилась, это тоже я чую, когда с кем из вас что лихое может случиться. Это тоже. - А сны тебе, Златинка, снятся? – совсем невпопад интересуется мать. - Что? - переспрашивает. – Сны?.. Не припомню. А спрашиваешь зачем? - Спрашиваю – значит, надо. Так что со снами-то? Видишь кого в них? - Я не помню, - что-то настойчиво пробивается сквозь пелену, которой укрыто, спеленуто, спрятано в памяти глубоко-глубоко, но никак не пробьется. – Это так важно? - Не знаю, важно ли… - задумчиво тянет мать и с усилием потирает лоб. – Но я подумаю, что да как. - Мама… Я знаю, ты не ответишь. А смолчать – не могу… Понимаешь… Вот кровь, корни, ты говорила, я помню. Как так, что твой род – я теперь чую… чую так – будто и впрямь я ветка какого-то дерева, даже вижу его иногда… А отцов род – никак. Пустота. Будто камнем черным закрыто и спрятано что-то за ним. Его что, из рода прогнали? Не понимаю. - Не понимаешь – значит, не время, – коротко, как отрезала. – Ты и мой род не понимала, как и чем он связан с тобою. Что за дерево увидеть должна. - Не время, значится… - играет бровями Злата, подымая с усмешкою правую. – Ну, посмотрим, время тому или нет… Что смешного-то? - Ничего не меняется, детка. Да только ивовым прутом – мне тебя поздно учить. - За одного битого – двух небитых дают! – смеется вместе с матерью Злата. - Как я погляжу, битые – двоих и берут, каких предложили, - и это первый, он же – единственный намек за весь день. - Предложили, думаешь, только двоих? – уворачивается от подколки и тут же ответный делает ход. - Было бы странно, кабы не предложили и больше. Да только – ничего не меняется, детка. Взяла-то – двоих… И больше они не говорят об этом. Ни о роде – ни о ремесле. А когда на пороге появляется Северин, то Злата более и о доме новом своем не говорит, оборвав речь на полуслове. Он – самому так казалось, что вот-вот сорвется, не удержит в себе того, что за день накопилось, обидного, острого, - в дом войдя, понимает, что всего накипевшего – и след простыл, вот было – и нет больше. Ищи – не найдешь. И светло в горнице, не светом закатным светло, не огнем, что в печи… Хлебом горячим пахнет. Ломает краюху, не дожидаясь, пока каравай хоть немного остынет. И даже в хлебе – ее рук запах. Злата хохочет. - Мать, ты права. Ничего не меняется! - Что? Опять? – не оборачиваясь, переспрашивает она. - Ага! – еще звонче заливается Злата. И тут же принимается хлопать по спине Северина, поперхнувшегося надкушенным кусочком горячего каравая. - И чей на этот раз? – прокашлявшись, интересуется Северин. - Да какая уж разница! – отмахивается от вопроса мать, сажая в печь еще один хлеб. Злата пожимает плечами, смотрит лукаво: - А ты угадай! Кто-то тут род колдовской продолжать собирался? Вот, давай, яви нам, силу свою колдовскую! Северин, как ни старается, но ни единого отклика уловить ему не удается. Не впервой ему с усталых глаз перепутать, схватить, не разобравшись, требное**. Да только – в этот раз, действительно, не понять. Злата – пользуясь тем, что мать затеяла ворожбу и над новым, только посаженным в печь, караваем что-то свое говорит, - резко, сильно дергает его за рубаху, к себе, и на цыпочках – лицом к лицу, глаза в глаза – касается его губ тонкими пальцами, шепотом выдыхая верный ответ: - Твой. Для тебя творила. - Зачем же на смех подымаете? – удивлен, рассердиться бы – да не выходит, как завороженный. - А мы о своем! Самый простой способ чем-то нужным кого-нибудь накормить - ну, иль опоить – просто забыть на столе. Вкусно ведь, правда?