Ставки сделаны! Игры богов.

- Дверь закрой! От неожиданности – Северин сперва выполняет, отступив за порог, – и только потом, на крылечке, сам себе поражается: как так, из дому вон выставили, а ему и в голову не пришло возразить? Голос ему незнаком. Хотя… что-то цепляет его в этом голосе, а что – попробуй пойми. Густой голос, глубокий, и хозяин его – чуется, что привык распоряжаться и позволения не просить на то или это. Спокойно сказал – как отрезал… Нет, точно, не слышал его никогда. Что ж такое-то… Случается, приходят к матери люди за помощью, разные люди, да вот только никто себе не позволял так вести себя в доме чужом. Внутри екает, и тревога к горлу комом колючим. Случилось что, может? Нет же, тишь да гладь. Тянется к матери сердцем – нет, все хорошо. Все спокойно. Надо ждать. Он расхаживает по двору, широким шагом меряя путь от ворот до порога, от порога к воротам и снова к порогу, стараясь хоть так избавиться от противного чувства, что засело внутри, - и не замечает, как из дома – почти тенью, неслышно – выскальзывает женщина. Тонкая, стройная, - да только такой не скажешь вослед, что тростинка. Гордый плеч разворот, глаз – черных как ночь – не прячет, в сторону не отводит, шаг ее легок – да только силою веет такой, что застыть прямо на месте хочется. Застыть, не двигаться, даже слова все, что сказать хотел, о чем спросить намеревался – все вон из головы, как и не было. Сама первая к нему обращается: - Не тревожься о матери, все с ней хорошо, - глядит внимательно, без угрозы, без смущения, но и – словам вопреки – без сочувствия явного или желания успокоить. Не знает, что ей ответить. Не получается просто прочесть, с чем пришла она, что ее привело, получила ли нужное... На миг короткий вышло солнышко из-за туч, скользнуло лучом своим – и тут же спряталось. Только и успел Северин, что заметить, как белым сполохом заиграла дымка вокруг незнакомки – да и погасла тот час же. Под ноги глянул – не смог бы сказать, что толкнуло на это – и вот, темное, что будто бы тенью ее должно оказаться, да не тень это, марь, тьма кромешная, среди бела дня, у ног ее, вокруг нее разлилась... Незнакомка – кивает, прочесть успела, видать, догадку его. Как подошла – не понять: незаметно, чтоб и шаг в его сторону сделала – а вот уже совсем близко стоит, за руку берет, ладонью кверху ее поворачивает и долго-долго не отпускает, а сама – в глаза ему смотрит, настойчиво и пытливо. - Пойдем, прогуляемся. - Ты за мной пришла? - А? … - удивлена, похоже, вопросу, и даже краешек рта дрогнул, как если б улыбнуться хотела. -Нет, что ты! Мы просто пройдемся. - Скажи уже прямо, что до моста Калинова*, не … - и осекается на полуслове, не договорив, будто тисками руку его, что незнакомка – да какая она незнакомка! Мара, Марена как есть, как ее не признаешь! – сжала… крепкой, неженской, мертвою хваткой. И отпустила. - Не бузи. Когда за тобой приду – тогда и просить не стану. – Не дожидаясь ответа, она направляется прямо к воротам, и только дойдя до них – оборачивается: - Боишься? - Не знаю... – Прислушивается к себе, к тому, что сейчас на сердце его, и уже увереннее говорит: – Что думать – не знаю, но - нет, не боюсь. - Что так? - Ты первая, кого я увидел, первая из богов, кого встретил лицом к лицу… - она не спрашивает, но и не отвечает. Говори, говори, Северин, пока тебя слушает Мара! Но слова – никак не хотят сложиться в связную речь. Черные, цвета ночи, глаза. Темные волосы, струящиеся по плечам мягкой волной. Тьма сама будто в пологе том, в той волне, в тех глазах. - Так ты идешь? Или еще постоим? – оказывается, он и сам не заметил, как близко совсем подошел, слышно даже дуновение, легкое совсем, от тех слов, что роняет Марена. Решившись, шагает вперед. Ту прогулку он часто перебирает в памяти, каждое слово как драгоценность, как редкий и ценный дар. - Говори уж, не мямли, прямо спрашивай, что узнать хотел у меня, - теперь уж слова строги, но в голосе – искренний интерес. - Мать сказала, что это я сам должен понять, без подмоги… - И чем не случай тебе подходящий? Думаешь, так уж и все прямо скажу?.. Не надейся. - Ты можешь мне показать, как лечить? – Решился. Только – нет, не те слова подобрал. Может она показать, еще бы. - Хотел бы увидеть, как я это делаю? Об этом хотел попросить? – и опять наоборот, слова теплы – взгляд колюч, будто в зимнюю ночь окунулся. – Хорошо, покажу. На перекрестке дорог, куда вышли они, раскидистый дуб. Тот самый…... Марена, приблизившись, указывает на трещину, что пролегла от крупной развилки ветвей – и уже почти обвила одну из них. Трещина старая, кое-где – уж и непогода на пару со временем зубы свои поточили, вгрызаясь все далее, в сердцевину. А от ветки, что трещиной опоясана, от раны – и другие, свежие, новые на пока еще сильный и мощный ствол наползают. Северин смотрит внимательно. Как подходит Мара к дереву, близко-близко, как приникает к дубу всем телом, как рукою ведет по ветке больной, как рука замирает на трещине… Маревом, дымкою синеватой, слились, будто и дерево, и туман, и Марена – стали единым… Сколько времени так смотрел на нее – не знает. Легкий хруст, мягкий шорох, и туман – что тот снег по весне, уже опадает, стекает, ручьями-змеями в землю уходит… - Смотри, Северин, запоминай. Ветка больная – на земле, сухая, с листьями почерневшими, и даже те, что еще не до конца истлели, – пеплом становятся, догорают… На дереве – шрам, копотью черной, сквозь которую – слезы… это не сок, это слезы, не назвать их иначе, проступают крупными каплями, такими же черными, как и шрам. Дует Мара на шрам, гладит рукою, шепчет что-то, словно баюкает кого на руках… И теперь – только серый пепельный след, вместо ветки. И там, где трещины были. И там, где раскол пробирался в нутро. Все видел? Подходит к ветке иссохшей, обугленной . Прикасается к ней – и вот уже не только листья пеплом лежат, от всей ветки – лишь след на траве. Все видел? Все видел. Все. Теперь еще бы понять. Жестом зовет к себе, подойди. Дует на лоб ему. Не хладом, не тьмой. Тишиной. Ясностью. Понял ли? Серебряным ручейком – прямо к сердцу течет тишина. Не болит уже сердце твое, Северин? Не гложет его тоска? Промелькнуло перед глазами былое. Лисой-воровкою прошмыгнуло, рыжей молнией, бликом, сплохом золотым – и скрылось в высокой траве. Отпустило. Оставило. Решил бы, что почудился разговор, - да только разжались тиски стальные, которыми сердце схвачено было. Отлегло. Оставило. Отпустило… И с тех пор - он не помнит. Или думает, что не помнит. Или старается не вспоминать о том, что болью, горечью, пламенем было. Отболело. Выстыло. Серый пепел на ране. Нет ближе, роднее нет - и будет ли? Да уже не искать, где дороги сойдутся. Понял он, у этого перекрестка, - и сам себе поразился, как спокойно в нем мысль эта отозвалась. Любовь не создать ворожбой. Любовь ворожбой не разрушить.