Ставки сделаны! Игры богов.

Я все помню. Весела она – или взгрустнулось ей, хмурится – или смотрит лукаво, отвернулась – иль через плечо его заглянула, посмотреть, какую волшбу затеял он, - всегда и во всем, что нить красная по вышитому полотну: «я – все помню». Я все забыл. Год – или век, день – или миг, поворот головы прощальный – или объятия встречи, жаркий шепот – или шорох травы, стелющейся на ветру. Забыл… Забыть, не помнить, не ворошить… Миг назад – или год? Не все ли равно, если живешь только сейчас? Если это – единственное, что может быть важным. Я помню. И то, что было – и то, чего не было. И то, что могло бы случиться. Я забываю. Как забываю сон, когда ночь сменяется днем. Я видел то, что было, и то, чего не было, и то, что могло бы произойти, но не случилось. Я видел. Но эти сны наяву – я предпочитаю забыть. Я радуюсь, когда вижу тебя. Где-то в этих краях – мать говорила – есть место особенной силы. Я не слышу его. Я слышу тебя. Я хотела разыскать это место. Не получилось. А потом – и вовсе, расхотелось его искать. Я радуюсь, когда ты приходишь, – как радуюсь солнцу, после долгой, холодной ночи. И не беспокоюсь о том, почему ты уходишь. Солнце ведь есть? Значит, будет рассвет. Однажды. А потом другой. И еще. .. Среди того многого, что Северин в своей памяти стороной старается обходить, и уход матери. Странный, оставивший по себе недоумение. И опять было так, что встретил он Мару, на подворье своем, и опять увела его в сторону, не заходи, Северин. И вот они за воротами, и вот на ладонь его холодком скользнула ледышка, обожгла, до локтя морозом пробрала, хоть – казалось бы – мелочь какая. А Мара кивает, подарок тебе. Не оборачивайся – а это когда невольно он оглянулся на шорох у себя за спиной. Так и запомнились, со спины, двое, что по тропке, ведущей на закатное зарево, удалялись. Мельком. И запоздалое понимание, когда дом оказался пуст. … Не понимаю. Как ни бейся. Не понимаю. Куда она делась? Что значит «ушла»? Вся? Совсем? Так не умирают люди! - Нечего понимать, - тянет мужик, хмурый и немногословный, будто его, его Северин спрашивает, будто от него ожидал ответа. - Что? – переспрашивает Северин, не веря, что говорил вслух. - Ты ведь слышал, что я сказал. Нечего понимать. Ушла и ушла. С усилием отмахнувшись от надоедливых мыслей, Северин возвращается к гостю и их странной беседе. Но удерживать внимание ему трудно. - Тебе не нужна моя помощь, ты не болен, не околдован и всё у тебя хорошо. А если мне нечего понимать, как ты говоришь, и ты не собираешься пояснять то, что меня терзает - с чем или зачем ты тогда пришел? - А вот это уже разговор, - улыбается гость. - С чем пришел? Сам что думаешь? - Угадывать я не стану, - Северин почти не скрывает досады, так ему этот визит некстати. Быстрей бы спровадить уже. - Станешь, - смеется, как-то лихо и со значением, странный гость. – На вот, смотри! О столешницу жалобно звякает сверток. Почему-то сразу становится ясно, что там. Откуда. Нет, от кого. Лежит, будто безделица там какая. И страшно рукою тронуть. И что-то неуловимо меняется. Будто кто холодной водой его окатил. Проще было бы думать, что мать выдумала свои сказки. И что про себя неправду сказала, и о том, откуда взялась у нее дочь. - За тебя попросили, - и не хмур уже собеседник, холоден, остр, в голосе сталь. - Это лишнее, - хмурится Северин. – Я не ребенок. Мне не нужны опекуны. - Да кто тебя спрашивать будет, мальчишка! – хмыкает гость. – И не спорь, ты мальчишка. И Злата такая же мелочь, это вы среди людей считаетесь взрослыми. - И что теперь, проверять будешь меня? Присматривать? Или как тебя понимать? - Будем присматривать, как обычно. Северин удивляется, как такое вообще могло быть, он бы заметил. Точно заметил. Или же нет? - За ручку водить в лес, - продолжает гость, - и обратно из леса, следить, чтоб ты не забывал поесть и убирался в своей избушке, хотя бы раза четыре за год. Или обычно – это когда тебя вообще не донимают вниманием? - Ты, наверное, шутишь, - морщится Северин. - Самую малость, - улыбается гость. – Совсем чуточку. И перестает притворяться кем-то другим. Вместо хмурого, грузного дядьки, похожего на купца, перед ним немолодой, очень усталый, расстроенный, но, как и положено змеям, по-звериному обаятельный. До сих пор Северин только слышал о том, каково змеиное племя. И не понимал, как сложно сопротивляться их прирожденным чарам. Думал – болтают, преувеличивают. Но вот, сам сидит теперь и улыбается во все тридцать два зуба. - Двадцать восемь, - хмыкает змей. Жуть какая-то. Он же только что мать потерял. Или как этот гость его выразился, ушла она. Отовсюду и навсегда. - Если я дам себе волю… - змей осекается на полуслове, по лицу его пробегает волна. Он прокашливается, справляется с этой секундной слабостью. – Северин, есть несколько способов пережить утрату. И веселье не самый худший из них. Поверь… Северину не с чем сравнивать. А соглашаться с гостем очень легко. И он верит. - А давай-ка сварим нам что-нибудь более подходящее? – предлагает змей. И Северин убирает подальше темно-зеленый штоф, который сам же гость и притащил сюда, находит котел. Проходится по запасам зелий своих – теперь уже только своих, увы! Гость одобряет его выбор, но категорически возражает против того, чтоб затевать что-либо в стенах дома. И они тащат вместе котел и еще два мешка всякой всячины, колдовской и самой обычной, во двор. Под пронзительное и глубокое ноябрьское небо. Холодное, бездонное, зияющее тьмой и огоньками звёзд. Находят, чем прикрепить железяку, складывают костер. Змей отстраняет в сторону Северина и сам, на одном дыхании, разжигает огонь. Видать, чтоб хозяин окончательно убедился, кто перед ним такой. - Давай наливки сюда, - распоряжается змей. – Наливки, воды, трав разных, вина, сушек, что еще взял? А потом просит разных историй. О самом Северине, о Злате, их матери – и что хорошего у них было. Веселого. Интересного. Рассказываешь историю, берешь в щепоть трав сушеных, бросаешь в огонь – и пламя трещит, сыпет искрами, а те летят вверх и гаснут где-то там, высоко-высоко над ними. Зачерпываешь из котла себе в кружку горячего варева, пьешь по глотку – и как-то теплее становится. Легче. Отпускает озноб, бившийся изнутри, и текший по жилам холод. - Жаль, - вздыхает колдун. - Действительно жаль, - соглашается с ним змей. - Я про Злату сейчас, жаль, что ей новости принесут, а меня не окажется рядом. Теперь змей молчит и выжидает, будет ли продолжение. И Северин решает спросить. О ней. Весь вечер терпел – и решился. - С тебя ответа не требуют, что между вами и как, - вот и ты не лезь, куда не просили, - неожиданно резко и холодно отвечает змей Северину. – Что делать с подарком, я тебе рассказал. А сейчас мне пора. Северина такой поворот не устраивает, но он чувствует себя… младшим? Мальчишкой, как его и назвал гость. Змей встает со своего места, подходит и почти дружеским жестом, хлопает его по плечу. Рука неожиданно тяжела, в плече даже жалобно всхлипнуло что-то. - Плохо слышал? Ответа – не требуют. Ну и ты не лезь. Ясно теперь? Напоследок, уже на полдороге к воротам, будто бы вскользь говорит, куда прийти и когда. Попрощаться. Северин с опозданием вспоминает, чем занят он был накануне. Вспоминает. Но мысли уже совсем в другую сторону потекли. Гость, не оборачиваясь, машет рукой на прощанье. И, хмыкнув, цыкает – кому бы услышать его? разве что листьям багряным на ветках? Зятёк… Ни следа хмеля в голове. Ни следов. Только сверток, жалобно звякнувший о столешницу, серый лен, перетянутый плетеным шнуром. Где-то там, у него в доме. И красные угли дышат пока еще. Но они скоро погаснут.