Ставки сделаны! Игры богов.

Бежать, бежать, что есть силы, успеть бы, только б успеть. Дорога ложится скатертью, легко бросаясь под ноги, и – как заговоренная, ни на шаг не приближает его к цели. Будто стоит он, или вокруг одного и того же места кружит, сам того не замечая. Стоит на месте. А так ведь и есть. Оглянуться – и средь порядком уже поредевшей листвы даже краешек крыши дома увидеть можно, вот как сейчас, когда ветер ветвями качнул. С досады сплевывает горечь, ощущая во рту песок. С полудня подняло, как кто арканом за шею его зацепил, не отвертишься, хоть вой, хоть беги. Глупо бежать, все равно не поспеть. Оседлать бы кобылу – да только уздечку приладил, на передние ноги припала, не пойми с чего, молча так, обреченно, и рухнула на бок, ни звука, только дыхание хриплое и натужное, через силу. Аркан же на шее – не слабеет, на горле затягивается, как устоять? Глупо, глупо бежать. И не бежать – сил нет никаких. Не чувствует, как устал. Не чувствует ничего. Кроме аркана на шее, что затягивается все туже. - Стой! – окликает прохожего, которого каким-то случаем не заметил. Тот – в какой-то невнятной, пылью припавшей одежке, спина годами согнута, и всем видом – не иначе, в годах человек, - легко его обгоняет. И будто не слышал окрика, даже не оглянулся, плечом не повел. Северин с изумлением видит, как прохожий играючи переступает через бревно, лежащее поперек дороги, как сворачивает, легким шагом скрываясь за поворотом. Сам пробует повторить, надеясь на чудо. Но нет. Сколько угодно шагай, пока не надоест, не наскучит, - а не угонишься. Да что там угнаться, до бревна не дойдешь, хотя вот оно, доплюнуть разве что остается. Надо, надо, надо догнать, да хоть бы с места этого, не пойми кем завороженного, сойти, наконец! И когда догадывается найти в дорожной пыли след прохожего – получается. След в след, наступая на отпечатки, с которыми тут ошибиться никак не получится, и даже чуднó, что дорога не скрыта палой листвой, а ее – сколько хочешь вокруг, где угодно, ковром разноцветным поверх еще зеленой травы. Пускай аркан, глазами не видимый, не ослабевает, пускай сердце сжимается в руке, неведомо чьей, - становится легче, вот бревно позади уже, вот поворот, шаг в шаг, след в след. И где этот след? На перекрестье дорог – пусто, вот он, последний. И дорога-то на три стороны дальше, сколько ни глянь, пуста. - Проходи уже, не мнись на пороге, - и слова дополняет легкий толчок в спину, Северин невольно делает шаг вперед, отмечая, как дрогнуло перекрестье, будто вздохнуло что-то, зверем сонным, зевнуло – и захлопнуло пасть. В груди так и ноет, но аркан – чуть ослабел, совсем немного, можно бы даже вдохнуть поглубже, если бы не игла между ребер засевшая. - Я опоздаю… - пытается оглянуться, но ничего разглядеть не выходит. - Уже опоздал. Да и не успел бы, - холодно роняет все тот же голос в ответ. – Там все без тебя закончат. Справятся, - а вот и прохожий, по следу которого шел, из-за спины выходит. Длинная, крепкая ветка в руке – как ее не заметил ранее? – мельком лицо, прочерченное глубокими бороздами-морщинами, загорелое и обветренное, безрукавка на каком-то меху поверх истрепанной солнцем и ветром нехитрой одежды. Не новое все, обувка, одежка, и сам подорожний под стать им. Разве что волосы, что сединой не тронуты, и такая же темная борода, совсем уж не к месту кажутся, будто ряженый перед ним, в одежде с чужого плеча. С лицом чужим, непривычным… - Мне нужно добраться… - Иди, - широко разводит руками, мол, не держу. Северин, чуя напрасность упорства, все же уходит. Места не кажутся знакомыми, но куда вернее любой указки – веревка, аркан, он доведет, дотащит, в этом сомнения нет. Возвращается той же дорогой, туда же, откуда ушел, оттолкнув случайного встречного. Так уж случайного? Усмехается, передергивает плечами. Как же… «Случайный» - похоже, знает, как и где надо встречать, вот он, стоит, спиной к дереву прислонясь, будто так и не сходил с этого места все два дня, пока Северин… Не вспоминать, потом, все потом. Нет нужды бояться, что забудется, что сотрется, такое – видишь однажды и вспоминаешь потом всю жизнь. Рад бы не помнить – да не выйдет… - Как сходил? – ряженый, ряженый дядька, голос хоть и не юн, но больше подходит к волосам смоляным и бороде, чем к согбенной годами спине, стариковским глубоким морщинам, прочертившим лицо. Интересуется, как сходил? Да дудки, знает он все. Предупреждал же. Не просто ж так обронил слова, не подумав. Как сходил… Опять навалилась картинка… Рты распахнуты в крике, сажа, копоть, и едкий дым, жуткий, - и от того, что дышать практически нечем, и от страшного понимания, что не обед подгорел, не мясо обуглилось на костре, что… что… от мысли, бегло затронувшей тему еды, – тошнота подкатывает к самому горлу. В желудке что-то скручивается мертвым узлом и – уже не обращая внимания на постороннего рядом – Северин прямо тут, рядом с тропкой, быстро прощается с завтраком, второй спазм – и горечь рту такая, как бывает когда уж и прощаться не с чем, желчь одна. Нет, воду не стоит пить, разве горло прополоскать, лицо отереть… Ряженый не уходит, не отворачивается, разве что мимо куда-то смотрит, всем видом своим говоря, что не до того ему… выжидает? - Идем-ка, - заметив, что Северин уже малость пришел в себя, кивает на еле заметную тропку, что от перекрестья уводит в сторону от битой дороги. – Там родник, - поясняет. – Там и договорим. И правда, слух ловит звуки, напоминающие ручей, тонкий, почти невесомый плеск воды, а ручеек, открывшийся взору через десяток-другой шагов, – и правда оказывается тонким, юрким, таким же, как звук. Северин еще раз отказывается от мысли промочить горло водой: опустившись рядом с бьющим из-под земли родником, он погружает лишь руки, неглубоко, слишком мелко тут, чтоб по локоть, только запястья. Просто сидит, слушая, как проходит вода… между рук, между пальцев, как постепенно холодные струи проникают все глубже под кожу, как вода течет сквозь него… смывая… копоть, сажу, запах, одурящий и тошнотный запах горелого мяса… дурноту, горечь и судорогу… усталость… Набирает воду горстями, льет на голову, вода стекает по волосам, заползая змейками за воротник… Холодными, мокрыми руками отирает лицо… Отпустило… Наверное… Нет, не отпустило, но постепенно проходит… - Ну, рассказывай, - напоминает о себе проводник. Уже проводник, с усмешкой подмечает новый чин случайного встречного, но не озвучивает этого вслух. - Я успел, - с вызовом подымает глаза на спросившего. – Не много успел, но и того, что сделал – немало. - Многим помог? - не уловить, что скрыто в вопросе, любопытство? Участие? Или смешок? - Уйти – помог многим, – не зря Марена с подарком пришла, пригодился, еще как пригодился, лучше б не знать, зачем он, да уж если пришлось – то пусть так хотя бы. Пусть так. - Но не всем же? - Не всем, - перед глазами уже не копоть и дым, а мальчишка, который с другой стороны… нет, почему же вернулся? Вернул, вернул, это я вернул его. Заостренное веснушчатое лицо, тонкая лапка, под его горячей, дрожащей ладонью, и первое биение сердца, которое вспомнило, что оно может жить, может гнать кровь по телу, что оно – обязано биться, что слишком рано оно остановилось. - Не жалеешь? Да уж… Похоже, что с матерью – не доведется проститься. Не довелось, поправляет себя. Не успел. Так об этом его предупреждал проводник? Что к матери не успеет? - Куда-нибудь – обязательно не успеешь, - пожимает плечами тот. - Скажи, кто мне эти люди? – не обращая внимания на ответ, прямо в лоб спрашивает Северин. - Я знать это обязан? – удивляется, но нарочитость удивления своего не скрывает. - Не обязан, но знаешь ведь, - не отступается. - Просто люди. - Нет… нет… - не может этого быть, откуда взяться аркану тогда? Мало ль пожаров случается? Сколько всего, разного, жуткого, бывает, но ведь никогда ничего? Не может быть. - Раз так – сам и ответь на вопрос: кто они? – видя, что Северин никак не может ухватить догадку за хвост, понижает голос и почти шепотом спрашивает: - Как выглядит та, которой отдал ты ребенка? Не помнит. Лицо как в тумане, не до того было, чтоб разглядывать, но что-то знакомое точно там было, вспомнить бы что? - Ты вспомнишь, - веско, твердо, хоть и вполголоса, прозвучали слова. Как обещание. – Идем, а то – действительно не успеешь. И, стоя уже перед костром погребальным, - успели! успели! кто знает этот чертов лес, почему и как в нем тропы сплетены, через какие пороги вел его проводник, что дни обернулись вспять? успели! – сквозь огонь глядя на сидящую, словно на пиру каком-то, с гордо поднятым подбородком и прямой спиной, мать… в алом зареве вокруг нее – на миг замечает, как проступает образ. Такой, какой ее помнил с детства. Молодая, волосы золотом по плечам, звезды в глазах, почти один в один – что Златинка. Злата. И почему представилось, что держит она на руках ребенка? Почему показалось, что сажей на щеке ее след? Или это недавнее проступило? Или… А если нет – с чего бы ему огня сторониться всегда? До тошноты, до паники, до дрожи в коленках? До того, что только подколки – не сестры! почти с остервенением вымарывает слово «сестра», - заставили одолеть этот не понятно откуда взявшийся страх перед огнем… Не замечает, как догорает костер. Не замечает, как кто-то подходит и, прижавшись к нему со спины, обнимает. Не замечает, как неслышно дергается в беззвучном всхлипе этот прижавшийся кто-то. Как это возможно? Но ведь он сам все видел, сам. Не показалось. Тонкие руки, холеные, отмечает лишь про себя. Запах, даже сквозь гарь и уже знакомый, тошноту наводящий дух паленой, нет, горелой, крадой сожранной плоти… - Вспомнил? – раздается вопрос прямо над ухом, провожатого, проводника, первого встречного голос. Но выглядит – кто б сомневался! – теперь он иначе, словно и правда на пир он вырядился какой, не притворяется уже стариком, и не ветка в руке – резной, рунами иссеченный посох. Не один, рядом – мельком видал, но уверен, что не ошибся, край белого рукава, - Марена. И другие. Их тоже он мельком видит, не особо глазея, не в силах оторваться от пропасти, в которую вот-вот упадет. - Да, вспомнил. Проводник, прищурясь, будто оценивает состояние Северина, потом быстро кивает: - Идите. На первом же перекрестке – свернете налево, выйдете прямо к дому… Что? Мне клубок какой-то вручить еще? Серого волка прислать, чтоб довез? Коня волшебного? - Угу, и яблок еще молодильных, - раздается голос из-за спины Северина. - Тебе-то зачем? – оборачивается Северин, уже зная – да с самого начала знал, кому б еще обжиматься с ним и беззвучно рыдать, носом уткнувшись между лопаток? – кто задал вопрос. - Надо брать, пока предлагают, - шмыгает носом, меж бровей пролегла морщинка, но шутит – уже хорошо, что хоть так. - Идите уже, - машет рукой, давая понять, что разговор окончен. – Яблок ей захотелось. Я занят. … Да все верно ты понял, Велес я, идите уже. Идите, елки зеленые, не про твою душу старался – так и нечего благодарить.