Ставки сделаны! Игры богов.

Вот тогда – было страшно. И в тот день, и после, когда в снах он возвращался на место пожарища. Часто – как тот, кого вернули к жизни. Иногда – как тот, кто помогал уйти. И совсем редко – а по правде сказать, единственный раз – как тот, кто остался в огне. Страшно – было тогда, когда, не в силах сдержаться, решился выспросить мать, было, не было. Сунулся было к Марене с просьбой помочь им увидеться – да та рассмеялась в ответ. С каких это пор волхвы на подобное разрешения стали просить? Надо – так делай, кто ж станет мешать? И не того опасался, что ответит отказом, самого ответа на вопросы свои. И еще не по себе было, когда, неделю спустя после ухода матери, его все же проведал Велес. Не страшно, а вот именно, что не по себе. После долгого разговора – рваного, дерганного, много раз прерванного пытливым, изучающим молчанием с одной стороны – и непониманием, чего ожидать, с другой. И потом, когда пришлось добирать упущенное, то, чем не удосужился заняться, пока мать была рядом. Тогда – да, и страшно, и не по себе. От правды. От того, что внезапно из подмастерий – сам себе голова он стал, и спросить не у кого, и нет рядом старшего, кто все уладит, случись что не так. А сейчас что? Стоят, лицом к лицу, как две капли воды похожие друг на друга, и всего-то, загадка какая! Другое дело – как подыграть? Сказы твердят – сердцем выбирать среди тех, кто схожесть такую имеет. Да ведь и глаза на месте, пока не обманывали. Обманывали, поправляет себя, да не в тех случаях, когда… И в таких случаях тоже, оказывается. Случалось, если вспомнить все хорошенько. Пустое, сейчас-то понятнее некуда. Еще разок пристально глянул – и отказался от мысли ошарашить, кто этих знает, кого нелегкая принесла, запросто так в уголок потащить с недвузначными намеками – еще пойми, чем обернуться может. И не факт, что достанется от фальшивки, настоящая Злата – пусть и помалкивает сейчас – не майский цветочек, стерпеть… - Да вот пришлось наловчиться, - на ходу подправляя задумку, хватает под руку ту, что вопрос задала. Отмечает, как почти незаметно дернулась рука, которую прихватил он за локоть. Еще один мелкий, почти незаметный, рывок – когда ладонью проходится по спине, задержавшись несколько дольше чуть ниже лопаток… А в глазах напротив – уже плещется не просто привычное «я помню, я не забыла», но и новое что-то, чего не было никогда. - Ты в дом иди, ладно? – заглядывает в глаза второй, ненастоящей Злате, не убирая руку. – Там гости ждут – не дождутся никак. Внимания. На лице обеих проступает легкое недоумение. Все ж хороша подделка, и придраться не к чему даже! - Мы не договорили, - в один голос и слово в слово заявляют обе. С вызовом. Быстрая переглядка между собой – и опять на него воззрились. Еще раз заглянуть ей в лицо, провести тыльной стороной ладони от скулы и вниз. Улыбнуться. Слегка наклониться, легко коснуться лбом ее лба, что в шутку бодаясь. - Непременно договорим, - вот так, и побольше спокойствия в голосе, и меду побольше. Заметно, что возмущение не исчезает, не развеивается. В знакомой гримасе кривится рта уголок, совсем как у настоящей Златы, когда она уже на грани терпения и вот-вот полетят – не головы с плеч, конечно, но посуда в те самые головы – это уж точно. - И как это следует понимать? – как только дверь в дом за ряженой гостьей закрылась, задает вопрос та, которая уже не просто «все помнит», но и «ничего не забудет и вот-вот предъявит к оплате». - Подыграть сумеешь? – не обращает внимания на вопрос, сразу к главному. - Это мухлеж… - Кто б говорил! Я точно сейчас не ошибся, когда решил, кто из вас настоящая? - Не о том речь. Мухлеж – с меня брать обещание вслепую тебе подыграть. - Могу обрадовать: я тоже вслепую. Практически. - Ну, ты уж постарайся, если так тебе важно, что знаешь – о том и скажи. Что за лярва-то прописалась под моим видом? Он – рассказывает. Не все, конечно, ой как не все… Она с минуту о чем-то своем размышляет, хмурится, прикусив губу, смотрит, куда-то ему за плечо.. - Так, я правильно поняла тебя? Ты обещал добыть одну вещь. Добыл. Отдал ее попользовать, ну, думаешь, что на время, - а так еще непонятно, вернут ли. А теперь – сюда попадает кто-то, кто свое лицо явить не решается, или не хочет, и – мной прикрываясь – требует личного внимания и разговора. Так? - Угу. - Если нет никого другого, кто заинтересован, - плохи твои дела. - Не новость, - фыркает, хотя – есть поганое, дрянное такое чувство, что добром не окончится все это. - Есть у меня мысли, есть. Ты пока вспоминай своих должников, не из простых, конечно. - А на счет подыграть? - Если играть – так уж не вслепую. А еще лучше - в свою игру и по своим правилам. Чужую – не выиграть, как пить дать. Должники… Мелочевка все, сродни признательности и обещанию «помочь, ежели что». Не стоило б и рассчитывать, если придется уговаривать, просить, убеждать. Не то… Остается последнее средство. Которое в тайнике, берестой прикрытое, ждет уж не первый год, когда настанет черед его. Давно проверял, на месте ли? Давно. Но – на месте. Все, как оставил тогда. Потемневший от времени, сырости, пыли серый льняной сверток, перевитый плетеным шнуром. Что в нем – знает, помнит. Кольцо серебряное с нечитаемым, странным узором, похожее на неплотно пригнанный сторонами завиток. Вот уж чего время не касается даже скользя, даже мельком. Оно такое же, как тогда, слегка в патине темных разводов, кое-где оцарапано, и темный след в одном месте, будто копотью оставленное пятно. Что делать с ним – смутно догадывается. Копоть, царапины… Но и огонь не так чтоб особо хотелось ему разводить. Страха былого – нет и в помине, а неприязнь, опаска – так и остались. Хватит костров. Не выйдет без этого – тогда и подумаю. Со двора уходят, никого не предупредив. Напоследок напряг слух – в доме тихо, изредка голоса приглушенные, ровно все, без всплесков, без ругани или веселья. Ничего особенного. Лес встречает их умиротворением, а главное – никаких следов вокруг дома, только те, что Злата оставила, проезжая поутру. Надо б узнать, как ей быстро так удалось добраться, вряд ли затемно выезжала. Да и затемно если б – успела бы? … Сворачивают на тропинку, где совсем давно нехожено. Минута-другая бодрого шага – и вот он, дуб, все тот же, все там же. С напоминанием- шрамом, где когда-то росла ветка, чуть все дерево не погубившая. Злата – предусмотрительно отходит в сторонку, чтоб не мешать. Сам же – останавливается в шаге от пересечения тропок, отстраняется от всего, что его окружает, и лес, с его тишиной и мерным скрипом ветвей, тишину перемежающего, - тоже. Тоже отстраняется от Северина. Кольцо тихо ныряет в снег, прямо в центр перекрестья. Ни единого слова так и не сказано вслух. Зато мысленно – это больше похоже на крик, какой бывает лишь среди скал, гулкий, эхом прокатывающийся, отраженный множество раз… За последним отзвуком которого – возвращается тишина. - Ну вы даете! – раздается прямо над головой.