Ставки сделаны! Игры богов.

- И как поступил ты с тем, что взял у меня? – Северин как нельзя более серьезен сейчас. Не дожидаясь условленного времени, вызвал, потребовал на порог. Змей появился тотчас же, глянул с неодобрением, но промолчал, не стал возмущаться. Кивнул, вместо приветствия, и в дом прошел, прежде чем прозвучало хмурое «проходи, не стой на пороге». Зато на вопрос – прямо озарился весь, вспыхнул, затараторил: - Да вот, понимаешь, я таки повыспросил… Спокойствие! Об… ну, в общем, кое о ком я узнал у кое-кого…И вернул твою вещь на место. Не на то, конечно, откуда взял, а на, так сказать, место, преданием и временем освященное. Да прибил я ту плашку гвоздем к ясеню! Само собой – вверх тормашками. Колдун не сказать, чтоб растерян или озадачен признанием. Что-то как-то не то. И не так. Мельтешит, суетится, торопится, слова выпаливает чуть не взахлеб… - Теряешь былую сноровку? - подчеркнуто удивляется Северин. - Тренируюсь как раз, - как и раньше, змей принимает вид ленивый и наглый. – Как тебе? - Получается. Так что там с … - Ты скажи... - упирая на «ты» перебивает Эян, - успел уже пошептаться с рунами? ... значит, успел.... И как? - Ерунда получается, - хоть шепчись, хоть во весь голос кричи на них. - А подробнее? – подперев кулаком подбородок, змей всем своим видом показывает, что нисколько он не торопится и готов к ответу подробному и обстоятельному, хоть до вечера, а хочешь – так и до утра рассказывай. - А подробнее – «если говорю, что не брал, значит, и отдавать не собираюсь» , - не настроенный вести длинные речи, волхв лишь отмахивается, стоит ли время терять на пересказ в подробностях, когда все можно вместить в одну короткую фразу? - Все так? - Эян, вальяжно рассевшийся и не думает поддаваться, слова роняя все медленнее, все тише, так что даже прислушиваться приходится, чтоб разобрать, о чем это он. - Более или менее, но по смыслу – именно так. Слушай, ты мог бы не изображать кота-баюна, что за привычка! – вскидывается Северин. Эян удивляется… морщит нос, брови «домиком» подымает, потом хмыкает, звучно хлопает ладонью коленку, мол, и чего это я? И уже гораздо живее в беседе себя ведет. - Ну что… сходится все… Я думаю – он все знает... Понял, о ком говорю? - Выходит, и ты пошептался с рунами? Или откуда дровишки? – теперь черед Северина изобразить удивление, хотя разве что внешне, чему удивляться-то, подкинули силы помощничка… - С рунами, или с кем другим – дело десятое… - шелестит Эян. - Что не мог сам прийти сперва – допустим, были препятствия... Допустим, препятствия в силе поныне... Отправил гонца – тоже понятно... Гонца умыкнули – а дальше странности. Гонец вроде и пленник, а выручать его не торопятся… - Гонец мог бы сам озаботиться тем, чтоб сбежать, и тоже вроде как не спешит, - подхватывает мысль Северин, но… - Неее, - ехидно лыбится змей. – Это только моя заслуга. Понимаешь ли, договориться с ним вышло. Шнурок, конечно, тоже в подмогу, но надолго б управы такой хватило на этого… Ну, ты понял, о ком я… Интересно другое, гонца – игнорируют. Не слышат и все тут. Глухота, слепота и онемение, не иначе, все вместе «того-этого» одолели. Вывод? - Вывод – услышали, приняли к сведению и что-то другое затеяли. - Ну ты даешь! «Затеяли»! Ты серьезно о том, что «затеяли» - и на это почти неделя уходит? - Значит, ждут. - А это – думаю, ты в точку попал... В самое яблочко... Ждут. - Заняли места – и ожидают, что покажут им в балагане… на потеху… - Видать, на потеху. Так бы – думаю, что и мне б не разгуливать с этой штукой в кармане особо. - То есть, в кармане она? - В кармане, в кармане, - кивает змей, а сам жмурит глаза. Нарочито хлопает по правому борту куртки своей, потом по левому, следом за этим показно удивляется. – Надо же! Дома забыл! Точно, я же дома оставил! - Тренируешься? - Неа, навык теряю, - лучится ехидством змей. – А где эта, твоя? – и чтоб совсем понятно было волхву, о ком спрашивает, красноречивым, даже ласковым с виду, жестом в воздухе быстро изображает нечто, напоминающее фигуру женскую, грудь, талию, изгиб бедер… Из-за дверей слышится резкий звук, будто что-то хрупкое глиняное упало и вдребезги разлетелось. – И что это было, м? Она, что ли? - Угу, - кивает слегка колдун. - Воспитывает кого, или как? - С рунами шепчется… -- Селенье бурлит. Казалось, только успели слегка отойти от одной нежданной-негаданной новости, только успели местные кумушки на все лады перетереть пропажу Весны и Горана …Ага, смотрите, который день не топят они! Как не топят? А ты смотри, смотри, вон там, на крыше труба, видишь там дым? Нет? Ну, вот и я не вижу! И ходила, ходила я к ним, думаю, спрошу вот, узнаю, может, случилось чего – так ведь нет никого! Дверь подперта снаружи! И в окна смотрела, да, точно нет никого, пропали! Судили-рядили на все лады, пока кто-то не вспомнил, не додумался заглянуть и в избу, что на отшибе, совсем возле леса стоит, Ярошеву. А что? Разве к тому не могли завернуть, под праздник-то, да и задержаться подольше? Ну и что, что Любу не поделили, разберутся они, не маленькие, по-мужски! Как это не поделили? Поделили как раз! Кто это там поделил? Да Люба Горану голову сколько морочила! Почему же морочила? Ну а как называть! Да ты себя-то вспомни, а? Как девкой сама… Оооо, ну, девкой я краше была, чем та Люба! Пóлно брехать, ты и девкой была не ахти, да и молодухой – так себе… Ой, ну кто бы мне то говорил, а? Себя давно видела? А уж как мать Яроша, не став слушать, коротко обронила, что ушел сын, по делу, - так и не дослушали до конца, сразу, гурьбой, опрометью метнулись на другой куток, к старосте. Ну, как же, кто ж Любе весточку принесет о любезном! Пропал, касатик, не ведомо где шатается, вернется – иль нет, того не ведаем, ой, горе, горе какое, Любушка! Шутка ли, обоих враз потерять, и жениха теперешнего, и того, кого прочили? Достучались враз, вышел староста на порог – да и обмер тот час, на крылечке, поверх голов только глянул – и замер. Оглянулись кумушки – да и сами уже примолкли. На полуслове, будто кто звуки все враз приглушил, такая тишина вокруг разлилась, хоть ножом ее режь, чтоб пробраться наружу. Да вместо ножа – чей-то растерянный «ох» вспугнул, разметал общее остолбенение. Так-то вот и бурлит селенье теперь, клокочет. Судачат кумушки, да и мужики языками метут, не хуже старых сплетниц домыслами, что пирогами, друг дружку наперебой угощая… Жди беды – в одном лишь согласны друг с другом, а вот что причиной явилось - не могут сойтись никак. Жди беды. А то как же? Все одно к одному. Весна с Гораном пропали – не сыщешь. Яроша обыскались. Да и Любы не видно. Староста отмахнулся, мол, девка чуть приболела, дома сидит, на улицу носа не кажет. Так уж и чуть! Ой, жди беды. Не зря, ой не зря снегом дерево выгнуло, скрутило дугой, да ты сам сходи посмотри, мало того, что снег, оледенело все, так теперь и останется ж! Хоть оттает – а теперь ему вечно дугой стоять, чуть тронь – поломается. И ладно бы дерево какое обычное. И ладно бы не его одного так согнуло. То уж как-никак, но понятно бы было. А то ведь – шутка ли! – Перунов дуб, и место особое. Три дня судили-рядили. А не четвертый – собрались у колодца общего, что на перекрестье, со всех сторон виден, да и решили. Чего тянуть? К волхву надо идти, ему положено знать, что за знак такой недобрый явился им. Выслушал староста всех, морщась, щеку изнутри покусывая, хоть и не терпелось ему оборвать речи сбивчивые и тревожные. Самому не по себе, у самого душа не на месте. Сказала Люба - «неделю пробуду там» - как отрезала, и не поспорить, ох, мало, мало в детстве учил ее, поздно уже, так-то покладиста, а как решит что – только держись, и слушать не станет. Неделя… На исходе уже та неделя, сегодня последний день, до зари вечерней осталось всего ничего. Кабы не дерево – еще б пару дней решал бы, пора или нет. А теперь-то уж точно пора… Только оно ни к чему, за собою тащить к колдуну всю ораву охочих. Нечего им там высматривать, потом языками чесать начнут – не припнешь. Так и сказал, сам, мол, пойду. Разберусь, что к чему. Выспрошу. Только уж не сегодня, на ночь в дорогу – дело дурное, опасное.