Ставки сделаны! Игры богов.

Эян уходит. И почему это его не устраивала его простая работа? Размеренно все, предсказуемо, всем розданы роли и полномочия, все знают, что за чем следует и как отвечать, как поступать, чем платить за ошибки… Уже порядочно отдалившись от двора и проверив, нет ли кого поблизости, он наконец перемещает из рукава в карман своей кожаной куртки плоский кругляш. На кругляше – руна Ансуз*. - Их было ровно двадцать четыре, - в который раз пересчитав круглые плашки, Северин вопросительно смотрит на Злату. – Я первым делом это выяснил, сразу как только смог. А сейчас – двадцать три. - Думаешь на кого? Не на меня ли часом? – наклонив к плечу голову, встречает его испытующий взгляд улыбкой. - На тебя? Это даже смешно. - Почему же? Вдруг и мне чего надо, не думал об этом? Да и возможность была. Опять же, меня – в последнюю очередь заподозришь… - К чему ведешь-то? К тому, что не стоит списывать со счетов тех, кому доверяю? - А мне – доверяешь? - в этот момент гаснет свеча, вспыхнув в последний раз и бросив багровый отблеск на все стороны от себя напоследок. Остается лишь слабый свет лампы, приютившейся на оконце, ее свет пуглив и неровен, трепещет, прыгает, бьется как зверь, попавшийся в западню. - Тебе?.. – в сумраке повисает напряженная тишина. – Нет, - наконец, взвесив все, выдает Северин. – Даже тебе. Тем паче – тебе. Но спиной – не побоюсь повернуться. Злата хладнокровно встречает вымученную откровенность и, кажется, даже не удивлена услышанному. - Разумней – не поворачиваться спиной к тому, кому не веришь полностью. - Я думал над этим. Но если на то пошло, то пусть бы последней – была бы твоя рука. Я согласился бы на такой исход, случись что. Она все так же, голову наклоня, продолжает высматривать что-то в лице его, потом опускает глаза, рассматривает свои руки. А когда решается вновь взглянуть на него – оказывается, что Северин, словно решив показать наглядно, стоит рядом, спиной повернувшись к ней. - Как-то не туда разговор нас завел… - осторожно дергает его за рукав. Ничего. Ни слова в ответ. Проходится встать, подняться на цыпочки, обнять со спины. Змеями, змеями – только теплыми, знакомыми, ласковыми, обвивают руки. И незримая волшба в этом объятии. Как всегда, впрочем. Утонуть бы в руках твоих – и не просыпаться более… - Я с тобой, - шепчет, в самое ухо. – Я – на твоей стороне. Чтоб ни случилось. - Даже если кто-то из богов против? – сквозь марево, охватившее его, пробивается на поверхность. - Даже если все боги. Даже если весь мир. – И мир, и боги при этом – призрачны и далеки, как звезды на небе. Есть только этот тихий свет, от догорающей масляной лампы. Есть только этот очаг, печурка, в которой угли, должно быть, уже вместо дров. Есть только эта, сложная, взбалмошная, переменчивая, своенравная, занозой засевшая… - Не брала ничего я, правда… - Никак не наиграешься? Знаю, что не брала. И знаю, кто взял. И, думаю, даже знаю, зачем. - Никогда не наиграюсь, если ты действительно хочешь знать, а не просто так ради словца… - не видно лица ее, но по голосу слышно, как улыбается. И ей тоже не видно, что за чувства отразились на его лице, но ей кажется – он сейчас улыбнулся в ответ. – И я тоже знаю, кто и зачем. - А тому, кому разрешила это, - ты доверяешь? – спрашивает у нее. - Приходится доверять. И вранье – я за три версты бы учуяла. - Или ворон ворону глаз не выклюет? - А, ты об этом? – тихий смешок, небось - голову запрокинула и прикрыла глаза, как то обычно бывает, когда пытается скрыть растерянность за показным равнодушием. – Ну, пусть будет ворон ворону. Свет масляной лампы заметно смурнеет, пламя пускается в быстрый, горячечный пляс, и напоследок – вспыхивает последним вздохом, перед тем как окончательно угаснуть. -- - Ну, и о чем ты хотел спросить? - О ком, а не о чем. - Без разницы. Не придирайся. Я ведь могу и передумать. - Очень смешно. Продул – изволь отработать. Долг чести, знаешь ли, штука серьезная. - … - Расскажи-ка мне подробней об ... Только так, я намекну, о ком спрашиваю, - а ты имен не называй. - Это об Одине, что ли? - Что за… Хватит ржать! Я же просил не называть по имени! - Ой, не могу… Ты это, расслабься. Не услышит он. Думаешь, я не пробовал докричаться? - Так ты пробовал, гад??? - От гада слышу! - Кхм… Проехали. - Проехали, хорошо... - Так о чем же ты докладывал там ему? - Да так, проверял, для начала. - И? - И ничего. Вообще ничего. Тишина. - Ладно, валяй, рассказывай. - С чего начинать? - А с чего хочешь. Мне все интересно. -- - Как обратно домой добираться будете? - Это как «будете»? Ты что, нас самих отправляешь? – Люба озадаченно переглядывается с Весной, которая не менее удивлена вопросом. - Да как-то не хочется мне уходить … не хочется – от слова «совсем», - Фрейя беспечно и даже как-то лениво отшучивается. - Хорошая шутка, - решает не лезть в бутылку, не разобравшись, Люба и старается сдержать и Весну, чтоб та сгоряча наговорить ничего не успела, жестом просит ее помолчать, не спешить. Наговорит одна – а расхлебывать вместе. - Так уж и шутка, - поводит Фрейя плечом. - А кто обещание дал, обещала вернуть же! – прорывает Любин заслон возмущенная Весна, а та – хватает ее за косу, оттаскивает назад, и уже шепотом быстрым: «Помолчи, что ж такое! Дай разобраться!» - Обещала вернуть – верну. Мне для того скакать вместе с вами не требуется. Чего, спрашивается, понапрасну… - И как же мы доберемся? - Я первая об этом спросила, - вкрадчиво, будто не замечая вызова и возмущения Весны, к одной Любе лишь обращается. – Намекаю… у тебя, как я помню, волк объявился недавно… Ну, ты должна помнить серый такой, лохматый… здоровая такая, сильная животина, не чета простым диким… Есть какие-то мысли на этот счет? - Ох ничего себе… - от подсказки наступает полная очевидность затеянной авантюры. – Ты не шутишь?