Ставки сделаны! Игры богов.

- Только попробуй, - задохнувшись, яростно шипит Ярош в ответ. И вспоминает, внезапно, совершенно неожиданно для себя, что на поясе прицеплены ножны. И что в ножнах – клинок. Крепкий клинок черненой стали. И тут же сам себя и одергивает. Это же Горан. Друг, самый близкий его товарищ. - Поверил? – насмешливо уточняет Горан с улыбкой. – Я пошутил. Хоть попробовать – стоило бы. Тогда бы узнали наверняка. - К лешему такие пробы, - сердится, в горькой усмешке кривит рот в ответ на слова Горана Ярош. Друг? Точно друг? - Да я уже думал. Обо всем, об этом. Сперва даже хотел колдуна попросить, чтоб помог, - Ярош тут же хватает Горана за плечо, резко впиваясь пальцами, тот даже в седле покачнулся, но вовремя выравнивается, чтоб не упасть. - Ты ведь с ним говорил, да? – и пальцы уже не давят плечо, они впиваются, будто железные лапы. – Говорил? - Говорил, - не отпирается Горан. – Да отцепись ты, - перехватив другой рукой запястье Яроша, сжимает крепко, заставляя его разжать пальцы. И тот, наконец, ослабляет хватку. – Говорил я на этот счет с колдуном. - И как поговорили? – злость Яроша каким-то образом передается и его коню, и конь, с фырканьем пытается прихватить зубами соседа, тот – уворачивается, делает шаг в сторону, оба коня, с седоками вместе, топчутся, кружат, небольшими шагами, не удаляясь особо, но и не подпуская друг друга поближе. - Не твое дело, как. Да только я так – не хочу. - «Так» - это как? – наседает Ярош, пуще прежнего злясь. И делает еще один круг вокруг Горана, который старается не оказаться спиной к нему и дергает поводья, направляя коня. - Вот так, колдовством. Или как по-другому. - А «по-другому» - это как? – не отстает, напирает. И черненой стали клинок к его ножнах словно согласен с хозяином, и тоже звенит, подрагивая от напряжения. И еще один круг. И все так же глаза в глаза. - Ты притворяешься? Или правда не понимаешь? – взрывается Горан. – По-другому – это тебя порешить! Или оставить в лесу, например, связанным. Или… - Ты так уверен в себе? Меня? Ты не допускаешь другого исхода? – нервно бьет пятками бока жеребца Ярош, и жеребец встает на дыбы, чуть не сбрасывая седока. Конь Горана отшатывается, делает шаг назад, но всадник придерживает его, и приходится остановиться. – Почему это сразу меня? А что, если наоборот? - Ты глухой? Я тебе говорил: я «так» - не хочу! – но Ярош не слышит. Или не хочет слышать. Или слышит, но не понимает. Не принимает. Хищный оскал – Горан видел такое, не то чтоб десятки раз, но сомневаться нет времени, надо верить себе, той чуйке, которая сейчас вынуждает, не дожидаясь действий противника, выбить его из седла, одним жестким ударом, и он успевает. Успевает за долю мгновения до того, как противник решается сам. Ярош навзничь валится в снег, спиной вперед, сверху видно, с каким удивлением распахнулись его глаза, как жадно он ловит ртом воздух, пытаясь сделать хотя бы единый вздох. Переворачивается лицом вниз, скорее неосознанно, чем нарочно, так еще труднее дышать, или попытаться вдохнуть. - Ярош, ты баран, - Горан уже спешился и подошел к нему. Но руку подать не спешит, не торопится помогать. Ярош молчит, хоть это пока он еще не смог восстановить дыхание. А после – как знать, чего ждать от него? Тому, наконец, удается, встав на колени и упершись руками в снег, сделать несколько судорожных глотков воздуха. - А я вот, знаешь, решил попытаться, - проглатывая звуки и прерывисто дыша, выдает Ярош. – Хорошо, что ты подождал, - и вот, он уже почти готов к прыжку, главное, чтоб сил хватило допрыгнуть, еще вдох и выдох, и еще разок, наклонив голову и не глядя вокруг себя, улавливая только слухом движение рядом. - Нож, - и приходится поднять глаза. Перед ним, совсем рядом, рука, уже без меховой варежки, широкой ладонью вверх, и Горан, присевший на корточки перед ним, протянувший эту ладонь. … - И что это было? – кривится Ярош, трогая шишку на лбу - Дерево. - Какое еще дерево? - Прости, я не знаток, деревьев. Тем более, когда они без листьев зимой. - Ты меня приложил? - Нет. - Хочешь сказать, ты приказал – и я сам треснулся лбом? - Не получилось. - И что это было тогда? - Ты вспоминай, вспоминай. - А помочь? По-дружески? - Хорошо. Я намекну. Тебя предупредили. - Угу. Меня. Предупредили. Деревом. Замечательно. - Не только тебя. - И тебя тоже? - И не только меня. - Горан, ты такой загадочный! А можешь без поддевок все рассказать? … Едет Ярош к Ведьминой топи, лоб потирает и пытается вспомнить, кто да о чем его предупредил. Деревом. Едет Горан, чуть впереди Яроша, и тоже к Ведьминой топи, да только точно знает, и за что Яроша с деревом познакомили, и за что ему самому попеняли, за что – и кто попенял. Потирают ушибленные бока лихие лесные духи, решившие поиграть с заезжими, столкнуть лбами да поглумиться. Особенно – леший, которому на ушибленные филейные части пришлось даже компресс наложить. Особенно – потому как мало того, что недосмотр допустил, так сам же безобразие и возглавил, даже ставки принял, кто выйдет победителем из заварухи. Чешет затылок Берчич, уже отчитавшийся перед односельцами за неудачный поход к колдуну. Вроде все правильно, чуть отъехал подалее в лес – и все, нет дороги, занесло напрочь, не проберись. А как-то оно неспокойно на сердце, будто запамятовал что. Или кого. Накормив и успокоив мужа – смотри, мол, свеча с громовицы как ладно горит, ничего не стряслось с Любой нашей, просто вернуться не могут они верхом, а что застряли – не страшно, вот, ветер вчера повернул, с полудня веет, а это к оттепели да к погожим дням верный знак – принимается Раденка за пряжу, прядет – приговаривая на дорогу скатертью для дочери и попутчиков. Ворчит Велес, поводя рукой по трещине на коре ясеня, пеняет Сварогу, что дерево напрасно тот покалечил чугунной башкой воспитанника своего. Отмахивается Сварог от упреков, спрашивает, не слаб ли был подзатыльник, отвешенный Велесом подопечному, может, деревом-то поучить надежнее? Летят сани, Волком влекомые через перекрестья миров, мимо лета жаркого, через осень сырую, в края, зимой объятые да укутанные. Только и успевает Волк за соколом, который дорогу ему показывает, что не отстать, а так-то и обогнать охота! Смеется Весна, вот и на санях волшебных покататься ей в пору летнюю довелось! Еще б услышать, как рак на горе свистит – так и вовсе, считай, все диковины перевидала. Радостно у Любы на сердце, побыстрее б добраться домой, надоели и чужие края, и чужие дома. Ласково лето чужое, да ведь разве одним летом насытишься? На первом же перекрестье, только в зиму вернулись они, - нежданно-негаданно сталкиваются с подорожним. Тот – прямо на их пути стоит, можно бы обогнуть по широкой дуге, только как бы не перекинулись сани от этого. Не успевает Люба сказать Волку, чтоб тот остановился, как Волк и сам, будто угадывая волю, сбавляет бег, и они останавливаются. Путешественник – оборачивается, с удивлением вроде бы, приветственно машет рукой. Люба уже привычно тянется к Волку, спрашивая об угрозе, не словами, а так, будто слушая сердце, тревожно там или нет. Угрозы не слышно, разве что интерес и удивление, всего-то. - Сударыни, а у вас случайно огонька не найдется? – подает голос мужчина и делает шаг вперед. Мягкий, вкрадчивый голос… Сам рослый и жилистый, но – текучие, плавные, точно в танце, движения… и откуда только легкость в нем эта? Поравнявшись с Волком, легко касается его загривка, проводит левее, почесывая за ухом, и Волк опять не понимает, почему совершенно не хочется цапнуть эту наглую руку.