Ставки сделаны! Игры богов.

Легким посвистом Люба зовет Волка, и тот с готовностью подставляет шею, позволяя надеть сбрую. Быстро, не давая времени «раненому» сообразить, что к чему, пакуются в сани, и тут же трогаются с места, оставляя позади странного встречного. Сокол летит впереди, указывая направление, и уже виднеется невдалеке раздорожье, на три дороги путь разделяющее, как на закорки саней запрыгивает все тот же «раненый» незнакомец, и даже не сказать, чтоб запыхался он, догоняя их, - опять точно с неба свалился, отмечает мысленно Люба. - Где тут у вас поводья? – не найдя ничего похожего на обычную упряжь, интересуется он. - Разве волку нужны поводья? – насмешливо фыркает Люба, посмеиваясь без утайки. - Такая возможность из рук уплыла! – якобы расстроившись, с сожалением восклицает. И тут же меняет настрой: – Как тонко продумано все! – а сам поглядывает то на Волка, то на сокола, показывающего дорогу, то на девушек. Нет, чаще на Весну. И особенно – на небольшое облачко, что вслед за каждой ее улыбкой вспыхивает крошечными золотыми пылинками-огоньками. И, пока не видит его никто, запрокинув голову, беззвучно смеется в бездонное небо. За санями тянется яркий хвост из алеющих искр. - Как твое имя? Или так и называть тебя впредь, раненым? – опять оглянулась Люба, заметила сразу и все, и искры алые шлейфом-хвостом, и отблеск улыбки на лице попутчика, тут же скрывшейся, спрятавшейся, затаившейся в уголках его глаз. Наклонившись поближе к ним, так чтоб обе расслышали, разобрали ответ, шепотом выдыхает: - Гейрс. Любу быстро – даже как-то слишком уж быстро – одолевает дрема. Довольный собой и устраненной помехой, Гейрс – как он назвал себя – через плечо Весны тянет свободную руку, и даже могло показаться, что это попытка обнять, но – нет, чуть дальше и ладонью вверх, так, чтоб ей видно было, замирает, и на открытой его ладони вспыхивают искорки-огоньки. Подымаются, сплетаются в замысловатые, сложные, вычурные узоры, рассыпаются, опадают опять на ладонь, чтоб вновь подняться облачком и сложиться в какую-то новую причудливую картинку. Он не видит, не может видеть, впечатление, которое производят его фантазии, да и слишком всего и сразу – как отделить одно от другого? Вот алые искры сплелись в костер. Вот – какая-то птица, Весна не помнит ее названия, видела раз, когда с Фрейей они путешествовали, да то и неважно, мелкая птичка, совсем крошечная, и крыльями часто-часто перебирает, будто не птица она, а мотылек. А вот волк. Именно Волк, а не простой лесной зверь. И бежит – повторяя все движения настоящего Волка. А вот упала снежинка на ладонь – и искры тут же вскинулись, сплелись в точное подобие успевшей растаять в ладони шестигранной звезды. А вот цветок, из зернышка на глазах вырастает, формируется – и раскрывает бутон. Тюльпан, это название Весна запомнила. И цветок – долго-долго не тает и не рассыпается, покачивается, будто ветер его овевает. А когда Весна, уже не в силах сдержаться, тянется рукой, чтоб дотронуться до цветка, – тот сам прижимается, льнет к ее раскрытой ладони. Горячо. И щекотно. И красиво настолько, что боязно даже вздохнуть, чтоб не разрушить случайно это хрупкое волшебство. Это красиво. Это так красиво – и так сложно, кому как не Весне знать, как сложно это дается. Сколько же времени он потратил на то, чтоб таким мастерством овладеть? Еще ближе склонясь, шепчет ей: - Я соврал. - И не раз, - хмыкает Весна и слегка сдвигается, и теперь оказывается к Любе спиной, а к нему вполоборота. И алый тюльпан по-прежнему льнет горячими лепестками к руке. – Тебе не нужен был огонь и огниво ты не терял. Так? - Не терял, - соглашается он. – Но это не главная ложь. - Еще – ты не ранен. - Не ранен, - опять соглашается, и, касаясь губами уха, шепчет ей еще тише: - Я не ранен, я сражен наповал. Повержен. Убит. И словно вторя его словам – тюльпан рассыпается мелкими искрами, и окрашивает в алое обе руки, и его, и ее. Будто кровь. Но не страшно. И не хочется стряхнуть или вытереть. В искрах ли дело – иль нет, но только ладони соприкасаются алым – пальцы переплетаются сами собой. И вот она рядом совсем, вполоборота, и смешались в их ладонях алые огни с золотыми, перевили нитями вокруг кистей рук, и по запястьям, невозможные, тонкие, распустились цветами и листьями оплели, даже края щеки коснулись, вязью затейливой от подбородка к виску, и к нему протянулись тонкими стеблями… Поворот головы – в продолжение волшебства, которое вырвалось, выпорхнуло, точно птица, и уже само по себе творит свой полет. Никто из двоих не указ той волшбе, не вправе ей волю свою навязать и направить. Как, какими тропами да путями, да только в самое сердце… Может, сердце его тоже те узоры чудн'ые, алые с золотом, перевили? Может, и на его щеке, от подбородка к виску проступили такие же, как у нее? Или это ее дыхание теплое невесомо и тонко коснулось его лица? - О… - зачарованно, взгляда не отводя, свободной, без узоров и вензелей рукою, почти касаясь, на таком мизерном расстоянии, что оно едва различимо, ведет по скуле его. Чему-то своему удивляется, переходя от простодушного детского изумления к какой-то догадке, а та – уже чуть ли не в глазах, прозрачных и светлых, как морская вода у самого берега, - вопросом невысказанным, морщинкой между бровей… - Что? – переспрашивает ее, понимая, что все ж как-то все не так и не то, но и отстраняться, если не гонят, тоже ведь глупость? - Я тут думаю… А ты долго учился, чтоб такие образы создавать? Он сперва не верит услышанному. Сердце отсчитывает целых четыре удара в полной недоумения тишине. Но ошибки нет никакой, не показалось… Словно глянув на себя со стороны – да на всех них, включая Волка, который наперегонки с ветром тягается, Любу, закутанную, прячущую лицо в воротнике, Весну, у которой не иначе как еще тысяча и один вопрос просятся, - да и о чем вопросы, подумать только! И еще разок – на себя со стороны, чужими глазами… Хлопает себя ладонью по лбу, разражается хохотом и хохочет до слез, и чуть не сваливается вниз, забыв на мгновение, что надо держаться. - Что смешного? – удивляется Весна. – Гейрс, разве это смешно? - Это очень смешно, - сквозь смех пытается произнести и ему это почти удается. – Да, вот еще, - добавляет, когда приступ смеха его поутих. - Имя тоже не настоящее. Вернее, я знаю того, кому имя это принадлежит, но ко мне оно не относится. - А смысл какой? - А смысл такой, чтоб следы половчей запутать. - Знаешь, мне очень сложно даются все эти намеки. Ты понимаешь? – и совсем уж лицом поворачивается к нему Весна, и для этого приходится забраться с ногами на сиденье саней, упереться коленями в спинку. – Ты мне как для простых людей, поясни. Без намеков. Сможешь? - Я постараюсь, - усмехается он и вслед за этим – совершенно, полностью, досконально переменяется в лице, ни следа усмешечки, куда-то пропала вся мягкость из тонких линий лица, такие лица чеканить должны на монетах, острые, жесткие, будто из камня вырубленные... – Если совсем все просто сказать, то я тебя забираю. - Ну, чего-то такого я и ждала, - Весна какое-то время молчит, раздумывает. И он ее не торопит, разве что самую малость подталкивает к решению легкими касаниями, проводя рукой по запястью, невесомо касаясь щекой волос. От чего – потускневшие было, будто выцвевшие враз, узоры, вновь проявляются алым и золотым. – И что, прямо сейчас? - Прямо сейчас, - пальцы на ее запястье сжимаются в крепком захвате, крепком, но не до боли, хоть и читается в этом нехитром жесте извечное «не отпущу». - Нет. Мне так совсем не подходит, - стряхивает наваждение, но не отталкивает, не отстраняется. Легко, почти выскользнув из захвата - да только кто б на его месте поддался и отпустил? - и сама его жест повторяет, перехватывает запястье, не обращая внимания, что пальцы едва ли может сомкнуть, разве что – он возражать не станет, не сбросит, не уклонится. - Кажется, началось… - не уклоняется, хоть в голосе звучат новые нотки, чужие и странные, и сложно все сразу прочесть, угадать, разве что раздражение, его не заметить никак невозможно. - Что началось? - А все началось. Сейчас будут условия, - досадой и холодом веет от слов, совсем невпопад с тем, как переменяется его облик. Каменной маски больше нет на лице. Внимательный взгляд, понимающая улыбка, коротко кивает ей, подвинься, мол, я присяду, и перемахивает через спинку саней, рядом устраиваясь, но так и не отпустив ее руку. Или это она не отпустила его? - Будут, - кивает Весна. – Конечно, будут условия! - Угу. День рождения мамы. День рождения папы. Что делать, когда мама решила в гости приехать и как ее принимать. В каком цвете ты предпочитаешь отделку стен. И какие украшения ты желаешь носить. Какую одежду ты любишь носить. В какое время и в каком виде ты ожидаешь меня домой. И что будет, если я этими твоими условиями начну пренебрегать… - перечисляет, едва ли не загибая пальцы, с каждым новым пунктом в списке условий, которые сам же и перечисляет, слышно все больше иронии. Под конец этого списка уже почти смеется опять. - Нет, я знал, что этим все и закончится. Знал. Я не вчера родился, я все это знал. Но у меня к тебе только один вопрос. - Это какой? – интересуется Весна, едва удерживаясь от смеха, и сама не поймет, что больше ее смешит, то ли услышанное, то ли эта постоянная смена красок в голосе и облике Гейрса - или как там его настоящее имя? - то ли несуразность, противоречие между словами – сказанными с досадой и горечью – и тем, что, вопреки всему, в кольце его рук так хорошо и легко, что хочется просто запрокинуть голову, откинуться, прислониться затылком к плечу. - Почему? Почему сейчас? Именно сейчас почему обо всем этом надо нам говорить? - Отстань от нее, она сирота, - бормочет Люба и устраивается поудобнее, кутаясь в рукава своей шубы. – Не будет к вам ее мама в гости шастать. И вообще. Собрался кого-то красть – бери кради и уматывай. - Что значит «красть»! – возмущается Весна, принимаясь трясти Любу. – Да я вообще его вижу впервые! - И что с того? – не открывая глаз, будто еще не теряя надежду вздремнуть, вполголоса отвечает ей та. - Эй, ты куда поворачиваешься! Я тебе дам, спать! Сюда иди, тут моя судьба, можно сказать, решается, а она отвернулась! - Весна, а давай ты сама со своей судьбой разберешься? – Люба с досадой трет глаза и зевает. – Ну, что еще? Ты хотела красивую сказку – на тебе, получай. Говорила, что не понимаешь, как жить теперь прежней жизнью, - ну, вот тебе новая. Что еще? - А новая – это какая? Может, мне тоже она не понравится! - Гейрс, или как там тебя. Ты еще не передумал? – переспрашивает Люба попутчика. – Она ж нудная. Запилит тебя до полусмерти. Тот, к кому обращается Люба, - на это только беспечно пожимает плечами и втихомолку посмеивается. Над словами ли? Над собой? И будто прислушивается к чему-то еще. И тенью, тучею это нечто, им только слышимое, наползает. - Как-то ты затянул с похищением… Что? Да, она нудная, а я скучная. - Люба! Зараза такая! - Весна, отстань. Нечего меня впутывать. Я за себя решаю, ты за себя. - Мне нужна помощь! - Хороший пинок тебе нужен, вот что. Идите, в общем, дети мои, не морочьте мне голову. - Люба! Первому встречному доверять – это как, по-твоему, в порядке вещей? - Ну и хрен с тобой. Сиди дальше. Приедем домой – принимайся опять, за дом, за хозяйство, замуж тебя выдадим, будет все как положено, все как у людей. Ой, нет, ну какое замужество! Тебе же братца выняньчить еще надо! Такая детка хрупкая, без неусыпной заботы никак ! Нет, Весна, таки не будем тебя замуж ни за кого выдавать, так надежнее, а то еще приключится несчастье какое с Гораном, так ты же себя изгрызешь всю, что вовремя не помогла, не разобралась во всем, плечо свое крепкое вовремя не подставила! - Гейрс, или как тебя там, - продолжает Люба, обращаясь уже к нему. – Ну, ты понял все, да? Но того уж и след простыл. Вдвоем они с Весной в санях, и нет никого, как ни оглядывайся по сторонам. Снег под полозьями поскрипывает, да еще сосны покачиваются кронами на ветру. - Ну вот, теперь полный порядок, как ты и хотела, - хмыкает Люба и прикрывает глаза. – Я б на его месте тоже смоталась. Первый встречный! Как доверять! Ты его видела? Как он на тебя смотрел – замечала? Ты вообще поняла, с кем только что встретилась? Нет? Весна молчит, с досады кусая губы. Изредка поглядывает на руки свои, на которых уже не осталось ни единого следа, ни одного, даже самого малого проблеска…