Ставки сделаны! Игры богов.

В белой дымке, в сизом мареве утра, по снегу идет босая, только не зябко ногам, не чует мороза, хоть и в рубашке одной. Увязает по щиколотку, а иногда по колено, дивясь, что не мерзнет, что не колотит ее от холода, что послушно тело, не дубенеет, не сводит судорогой или дрожью. И чьи-то шаги, скрипом да хрустом по настовой корке. Люба навстречу ей, да только в зимней одежде, как и положено, не успела ей удивиться – неужто не надоели друг дружке, сколько можно-то ?– как та ладонью теплой хватает ее плечо, в глаза тревожно заглядывает: - Просыпайся, Весна! Все проспишь! Жжет чужая ладонь, будто Весна сама изо льда или снега, так палИт, что даже больно становится. И не увернуться, не вырваться, просыпайся! Сперва не понимает, о чем это Люба. Отмахнуться, вывернуться пытается. Проснись же! А после – когда и ноги в снегу, и одежда легкая, и мороз неслышимый, неощутимый, и поле это бескрайнее снежное – все это разом становится невыносимым, чужим, навеянным и… ненастоящим…. Как проснуться, как? Будто толкнул кто в спину. Оглянуться хочет, увидеть, кто за ней - и ... Поле снежное – уже не из марева сна, настоящее – слепит, бьет по глазам, так что только опять бы уснуть, да куда ж ты денешься от него, если со всех сторон, и сном обманным, и явью… И не заслонить лицо рукавом, не укрыться. Только веки прикрыть разве что, да только закрой – обратно утянет ледяное молчание… Люба! … Нет ее, как головой ни крути. Хоть голос сорви – не дозовешься… И обманули глаза, от сна, видно, отойти не успела, вон люди стоят, подойти не решаются ближе. Не решаются? Не хотят? Жмурится, пробует повернуть голову, двинуть руками, тело тяжело, неохотно поддается, словно чужое, ног – так и вовсе Весна не чует. Запоздало понимает, что и руки, и ноги связаны, а за спиной – твердый, шершавый, неровностями впившийся ствол какого-то дерева. Люди… Чужаки стоят, окружили, и как ни всматривайся, как ни пытайся найти - ни лица, ни одежды знакомой. Ждут. В какой-то момент толпа расступается, пропускает вперед еще одного. Этот – высокий, в шкуре медвежьей, как-то небрежно накинутой, или то шуба скроена криво, или с чужого плеча, не разобрать. Догадка – одновременно с отблеском солнца от короткого меча в руке идущего к ней. Ну, и кого звать-то, а? Горан? Эй, брат! Сестра в беде, сестре помощь нужна. Люба? Ай, помогла уже, из поля снежного вывела, а волка что, на подмогу направить – никак? Северин? Злата? Ярош? Или этот, как-там-его, который цветы огненные плел на ладони? Резкий гортанный смех – на этот звук невольно дернулся каждый. Громкий, хлесткий, словно порыв ветра пронесся он. Будто чужим голосом хохотнул кто другой, а не девка простоволосая, что чуть жива казалась вот только. Пронесся – и перекличкой звонкой вскинулся лес в отдалении, поднял птиц с деревьев, взметнул тучу тесячекрылую в небо. Никого. Никого рядом с тобою нет, Весна. А тот, кто сейчас рядом окажется, - нож для тебя припас. Горькое, кипучее подымается. Слова нейдут, собрались комком гремучим, застряли в горле. И еще раз солнышко лучом по клинку, глаза ослепило... Как ни пыталась вспомнить Весна потом, что говорила тому, в медвежью шкуру одетому, когда оказался он перед нею, когда нож ледяною кромкой к шее ее приник, - так и не смогла ничего вспомнить. Будто не с нею все было тогда, будто стояла она в стороне. И не она, другая, с косою растрепанной, с взглядом горящим, говорила на неведомом языке, что сперва искрами только в воздухе таял, а после разлился кругом огненным вокруг дерева. Урывками помнит. Как резко растаял снег в том кругу, оплавился. Как мелькнуло недоумение и растерянность в глазах «медведя», когда искры полыхнули огнем по шкуре, зашипели, вгрызаясь, взвились змеями огненными вверх, к волосам. Как на шаг отступила толпа, а после – бросилась врассыпную. Как помчался вихрем огонь, настигая нерасторопных. Как крепко стиснули почерневшие пальцы нож. Как на землю упал с обожженным лицом, безволосый уже, с черной дырой в груди, еле слышно скулящий. Как затекшими пальцами выдирала из уже мертвой руки тот нож, что сперва коротким мечом ей показался. Как резала, раня себя, путы на руках и ногах. Как тем же ножом кромсала шкуру, где еще не до конца истлело все, на ремни, обмотки, чтоб хоть как-то доковылять по снегу. Куда? Шла наугад, не разбирая дороги, спотыкаясь, хватаясь, что не упасть, за ветки и сплевывая ругательства в снег. Куда шла? Спросили б ее тогда – не сказала бы. Туда, откуда тепло ей чудилось, будто кто за руку вел. А что еще скажешь делать? Зачем нож все тот же с собой забрала? Кто ведает! А спросили б потом – вряд ли бы вспомнила. Как дошла? Откуда силы взялись? Как не промерзла насквозь в тонкой рубахе своей? А когда добралась до деревни своей - первого встречного грубо она оттолкнула, так, что в сугроб осел, ошарашенный. Невнятное бормоча, с копотью на лице и руками, в саже измазанными, шагом размашистым , через перекрестье дорог и колодец, где кумушки завсегда кукуют да перешептываются, уже не обращая никакого внимания на встречных, что сторонились с дороги и жались к плетням. Почти у дома – нагнал ее тот первый, Мирко, которого оттолкнула с пути, за плечо тронул, постой! Обернулась, вскинулась, усмехнулась недобро: - Где ты был? Где вы все были? Пшол с дороги! И руки прочь … укорочу ведь, - добавляет шепотом громким, скользнув ножом по его руке. В доме потом, уже к вечеру ближе, с Любой вместе собирали они черепки да осколки. Попыталась Люба что-то сказать – да шикнула Весна сердито, молчи лучше, цыц. Та еще покрутилась немного – и все ж улизнула неслышно, тихо двери прикрыв за собой. Не удивилась Весна и Северину потом, даже вряд ли его заметила. Глянул быстро, отметил, что и печь растоплена, и Весна сама в чистой одеже, в полудреме приникла спиной к горячей печи, - только губы стиснуты добела, да рука сжимает клинок. Огляделся, воды нагрел, из сумы фляжку выудил, плеснул из нее в кружку чего-то темного, терпкого, в руки Весны вложил. Та сперва удивилась как будто, повела затуманенным взором вокруг, потом на горячее варево уставилась, соображая, что ж с этим делать. - Пей, - коротко бросает ей. И она подчиняется этому короткому указанию. – Любе скажу, что делать. А ты – чтоб не брыкалась мне тут. Весна, сквозь навалившуюся окончательно дрему, лишь успевает согласно кивнуть: не буду. Покачав головой, Северин возвращается от двери, забирает кружку из рук, и лишь когда убеждается в том, что Весна тихо и мирно уснула, укрытая валяным шерстяным одеялом, уходит. Весна спит до вечера, не слышит ни тихих шагов рядом с собою, ни невесомого шепота на неведомом ей языке, не просыпается, когда чужая ладонь проводит по лбу, не вскидывается, когда ее обнимают, и как смотрят на спящую, не отрываясь, из-под полуприкрытых век глазами янтарными с узкими щелочками-зрачками. А уже сильно после заката ее будит дым. Воздух в избе сухой и жаркий, а от резкого запаха курящихся трав ее в первый миг понимания – даже бросает в дрожь. Но тут же слышится звонкий чих, а следом за ним - и приглушенный смешок. Весна узнает голос. И свой дом узнает. И морок сна сдернут, как полог. Попятился и растаял, вместе с льдом и пламенем этого утра. Бояться нечего. Все позади. - Хлеб-соль, дорогие гости, - Весна не спеша перебирается ближе к лавке, где, облокотившись на стенку, устроилась Злата. Темные тени вокруг глаз. Плечи прямы. Вся она – острыми, резкими линиями. Скулы, линия подбородка, тонкие крылья носа – да если хорошо приглядеться, каждая линия, каждая черточка, все в ней другое. Лицо человека, кто без страха и колебаний готов дать отпор. Или уже успел принять бой. И вот присел отдохнуть, только-только позволил себе передышку. - И тебе здоровья, хозяюшка, - рассматривая Весну из-под полуприкрытых век, откликается Злата. – Хлеб да соль не нашли, пришлось с собой брать. Ты тоже поешь. Наблюдает, как Весна осторожно пробует предложенную ей снедь, блины, щедро сдобренные медом и маслом. - Ешь, и вот еще на, запей, не помешает, - подвигает ей кружку с чем-то горячим и пряным, но варево пахнет иначе, не похоже на то, что Северин ей буквально силой втолкнул накануне. Весна – сперва осторожно, в желудке по-прежнему ком, будто скрутило судорогой изнутри, - пробует есть, но ничего ужасного не происходит. От еды и питья кровь быстрее бежит по жилам. Тепло. Хорошо. И пружина слабеет, а чуть погодя - и совсем перестает ощущаться. Тончайшие полосы дыма плавно подымаются к потолку, и уже не пугают, а в остром, до щекотки в носу, терпком запахе трав – ничего не напоминает утреннего кошмара, просто щекотно. - Не бойся. Нас охраняют. Весна кивает. И не спрашивает, почему так и где Северин. В самом же деле, не вместе ж им тут… - Иди уже, отсыпайся. Завтра все расскажу. Если сама не догадаешься, что и к чему. Немного странно, что Злата как будто так и собралась ночевать, полусидя и прислонясь к холодной стене. Но на робкие возражения – та отмахивается сразу и становится ясно, что долгие споры она затевать не настроена. Сквозь сон – могло показаться, конечно, но Весна так не считает, - несколько раз ей слышится тихий стук в дверь, и приглушенные голоса потом у порога, короткие фразы, голосом Златы, шепотом, - но, даже сказанные тихо и вкрадчиво, они не оставляют сомнений: приказы. И тишина после этого. Звенящая тишь. Ох, уж лучше б скрипели и топали сапогами, чем это. И едва слышное царапанье ставен снаружи почти за счастье, таким нестерпимым оказывается молчание ночи. Рассветные сумерки – долгие, темные. Ночь не спешит уступать новому солнцу, только-только взявшему гору над тьмой. Злата ежится зябко, стряхивая с себя и холод, что тихим полозом пробрался меж складок одежды, к самому телу, а заодно – и усталость с плеч. Самое время. Как была, в одежде походной ночь напролет, едва-едва придремнув, так и к делам приступить поспешает, чуть не забыв с подоконника шапку забрать. Дверь открыв – нос к носу сталкивается она со старостой, который уж и руку поднял, только стучать собрался, видимо. - Что, Берчич, сон нейдет, какая нелегкая принесла? - Нейдет, - сипло вторит ей Берчич, Злата вглядывается в лицо пытливо, но тот, привычный и не к такому, взгляда не опускает, только вот и в глаза не глядит, вскользь, будто мимо нее. Она переступает порог и закрывает дверь за собой. - С чем пришел? – и приходится ждать, пока тот, зашедшийся кашлем натужным, сможет держать ответ. - Не с чем. А почему. - Да оставь ты эти игры словами, Берчич, прибереги для других. Не до того сейчас. - Прямо тут? - Давай как есть выкладывай. Дело ж твое не подождет, как я поняла? И Берчич выкладывает. Злата слушает и даже не задает вопросов. Даже бровью не ведет ни на одну из новостей, которые староста спешно и сбивчиво ей говорит. Лишь отмечает про себя, как вехи. Северин уехал. Куда – Берчич не знает. С Любой перетолковали они, это только и видел. А потом уж и след простыл. Люба сказала – сама передаст, что велено, отказалась о том говорить, что с матерью, что с отцом. Дома она, до утра – дела подождут, сказала. Так что – милости просим к нам, пока не началось. - Что «не началось»? - машинально, еще укладывая мысли в порядок, переспрашивает старосту Злата. - Рассвет, - машет рукой в направлении порозовевшего неба Берчич. И опять заходится кашлем. - Я с тобой пойду, - Весна стоит в открытых дверях, на скору руку одетая, путаясь в рукаве тулупа. - С чего бы? – оборачивается на ее голос Злата. - Да так, приснилось мне кое-что, - а по виду не скажешь, что перепугана. Да не время расспрашивать, раз ушла от ответа, все ж лишние уши рядом. Злата пожимает плечами, что уж, пойдем. И, проходя мимо одного из стоящих дозором у дома, делает знак ему следовать за собой. В доме Берчича, не взирая на ранний час и на зиму, неожиданно людно. - Родичи, - коротко поясняет Раденка, встречая их на пороге. – Так вот с вечера и не разойдутся никак. Хоть бы уже угомонились. – И тут уже к колдуну не ходи, а видно, как умоталась хлопотами хозяйка, может, и глаз не сомкнула за ночь она ни на миг. - Разойдутся они, как же! – бормочет ворчливо Берчич, глядя Раденке через плечо. - Раз вечером тут задержались – правильно, что никуда не пошли, - отрезает Злата и протискивается в дом мимо хозяев, безошибочно угадывая в глубине горницы дверцу, ведущую в комнату Любы. - Помним, помним, забудешь тут! - уже в спину ей слышится старосты голос. Он разводит руками, словно показывая размеры всего, что успело свалиться за последние дни на него и невозможность как-либо повлиять на все это. – Что тут поделать. Пришла беда – отворяй ворота. – Да вот, - повернувшись к Весне отвечает на ее немой, так и не высказанный вопрос, - сказано ж было, сидеть по домам, от вечерней зари до утра, пока небо не посветлеет. Ну, ты ж видала их, тех, что на дороге остались. Весна видала. Еще б не заметить двоих, на пути их лежавших, с разверстыми глотками, в клочья разодранными. Переступила их – как переступили, ни слова ни проронив, шедшие впереди нее Берчич и Злата. Чужие. Незнакомые. Даже не видела б лиц тех, застывших уже, заиндевелых, - и все равно б поняла, что чужие они, не свои. Смутно знакомые, будто видела их однажды. Не тогда ли, у дерева, среди стоявших вокруг нее? - Ты иди к столу, не стой у порога, - Раденка мягко тянет ее за руку, но Весна все ж вздрагивает от прикосновения, так глубоко окунулась она в пламя и лед своей вчерашней зари. – Тише, тише, - теплая, ласковая ладонь уже по щеке, утешающим материнским жестом, и щеку слегка царапнули мозоли, натертые веретеном. Огнем по лицу плеснуло воспоминание, всего-ничего, а слегка огрубевшие пальцы, натруженные долгими зимними вечерами за пряжей. – Совсем уже довели тебя, девка, - сокрушается Раденка, - все сама да сама. Покачав головой, передумывает сажать она Весну за общий стол, обнимает за плечи, поплачь, мол, выплачешь горе – оно и легче станет. Но Весна мягко ее отстраняет. Хватит сопли мотать на кулак. Справилась ведь? А вот справилась. Никто не помог. Значит, в пору ей, по размеру, по Сеньке шапка. - Все хорошо, - ровным голосом отвечает она хозяйке дома и легонько отталкивает ее, снимает руки с плеч, смотрит в лицо, старается поубедительнее, и уже сама для себя повторяет: - Со мной все хорошо. И только делает шаг вперед – гомон стихает, заметили. Узнали. Расступаются молча, кто на пути оказался, и спешно жмутся сидящие, освобождая место ей за столом. И стараются не смотреть в лицо, куда угодно смотрят по сторонам, в сторону, над, мимо – но не на нее, не в лицо. - Я там посижу, - приняв решение, быстро оглядывается на Раденку, и, не дожидаясь ее одобрения, тут же проскальзывает боком между столпившихся, в уголок, где печь горячая. Где пучки зверобоя подвешены, где кадка с водой колодезной примостилась, где свалено в короб хозяйкино прядево. А главное – где никого, ни знакомого, ни чужого ей, нет. Люди, сперва чуть помявшись неловко, с оглядкою на нее, недоумевая, перешептываются, но уже через минуту-другую будто совсем забывают о Весне. А что тут такого, прикорнула с дороги, пригрелась, пусть себе, не мешает. И понемногу все возвращается, разговоры чуть громче, охи, ахи, пересуды да косточек перемывание. Знать, давно так судачат, то-то хозяйка дома досадливо отмахнулась, как от мошкары какой-то, когда к ней подступили с каким-то вопросом опять. Весна не спит. И дремота напускная ее - только в помощь. Дело иль нет говорят, а где-то да сыщется правда. Собирает урывки, складывает их, словно разбитые черепки до кучи, не знает еще, что именно в том отыщет, что получится. А, вот и о ней зашел разговор. Вы говорите, говорите, да не стесняйтесь, нет меня тут, я вас не слышу…