Ставки сделаны! Игры богов.

Из Дражичей уходил Северин по-темному, кто бы знал его лучше – сказал бы, что второпях, почти убегая. Кто бы видел его и лучше бы знал, чем дражичские обыватели. Погомонив для порядку, поохав «напрасно к ночи в путь собрался, до утра б подождал» - умолкли. И кто-то бросил, перемежая смешком, мол, да что ему будет-то, колдуну! Все они не при себе чуток, все чудят, каждый по-своему. И полилась беседа иная. Кто что знал, кто что слышал, странного да нелепого, непонятного про чудаков-колдунов. Ну и про ведовок – тоже, само собой. Кто бы знал Северина получше – потрудился бы следом пойти. А кто бы смог незамечен при этом остаться – тот бы увидел. Как пробрался волхв в заколоченный дом, как выудил там из подпола пленника, как ушли они вместе в ночь, не замеченные никем, даже луна – то ли скрылась за тучами, а то ль подыграла ему и мигнула, не заметил никто. Издали Волк учуял только, но узнал, вспомнил первую встречу – и решил обойти стороной. Вместе шли, вровень, почти нога в ногу. Не сговариваясь, не отставая, не отдаляясь ни на полшага. Шли быстро, минуя заносы, не смущаясь ни темнотой, ни морозом. Словно знал второй, куда первый ведет его. Словно первый не опасался, что второй сбежать попытается. Чудилась порой колдуну ухмылка недобрая у попутчика на лице. Вот именно, чудилась. Потому как лицо до самых глаз почти – скрыто повязкой, так что ни сказать ничего, ни ухмыльнуться. Да и как дышать удавалось тому – лучше не думать. И как получалось быстро идти по глубокому снегу и сохранять равновесие, если руки связаны за спиной, - тоже. - Мы пришли, - наконец говорит Северин . Сам не знает, что заприметил особого тут, опушка себе и опушка, ни полян, ни деревьев особых. Только чувство, что все, вот он, конец дороги. - Я тебе говорил, что выведу и отпущу, и я свое слово выполню. Но кто б ты ни был – твоей платой за это станет клятва, что не станешь ты возвращаться. И что людей, никого из тех, кого встретил там или мог повстречать, – ты не станешь … - Что не стану? – с невинным видом переспрашивает пленник, внезапно свободный от пут и от кляпа. И то, и другое – красноречиво вертит в руке, словно безделица полная это, так, чепуха, несуразица. – Кстати, работа хорошая, мне понравилась. После расскажешь, что и как, поподробнее. - Значит, все верно я рассудил. - Что смог отличить от обычного человека? Так на то ты и колдун, чтоб видеть, - пожимает плечами пленник. - Что решил без лишнего шуму вывести непонятного, но возможно опасного – это неплохо, - наклоняет голову и усмехается тонко. – Что сам решил все риски на себя отвести – смело. Хоть и не думаю, что общим благом ты озабочен. Но на то и колдун. И что договориться решил – в пользу твою, как человека. Только о чем нам с тобой договариваться? Как видишь – мне ни путы твои не помеха, ни колдовство твое не во вред. - Зачем же тогда до последнего в тайне держал? - Любопытство, - и бывший пленник уже откровенно смеется в лицо, - прямо беда с ним. Так о чем договариваться станешь ты? Чего хочешь? И чем оплатишь? Северин слушает, всматривается в собеседника, еще не до конца уверенный в том, верны ли его догадки. Верно ли тот говорит? Верно ли, что это ему, Северину, надо? Почему бы не наоборот? Разве бывает так, что из чистого любопытства сильные в поддавки с тем, кто слабее, играют? Чем не способ нужное получить – да еще так, чтоб еще и приплатили, будто за милость великую? - А не поменяться ли нам местами, ты попросишь – и скажешь, какую цену готов назначить за это? – помолчав, с расстановкой спрашивает колдун. - Ты правда решил, что мне что-то нужно? И это «что-то» я без твоей помощи получить не смогу? – бывший пленник обходит Северина по кругу, нарочито внимательно меряя взглядом с ног до головы. Останавливается снова лицом к лицу и хмыкает еще раз: - Ну и дела! - А пока не спрошу – не узнаю. - Ну и дела! – голову запрокинув, хохочет. А Северин, уже принявшийся было гадать, всегда ли за спрос не бьют, ловит каждую интонацию, никак разобраться не может, куда кривая его выведет, к добру ли, к худу ли. Искренен ли этот смех, которому вторит звенящая тишина. Что будет, когда он закончится? - За спрос – тоже порой достается, - отсмеявшись, хитро замечает «пленник». – Но не в этот раз. И не тебе. Давай-ка с простых дел начнем. С понятных. - Прямо здесь и сейчас? – красноречиво оглядывается вокруг Северин. Что за блажь торчать в этих глухих местах средь зимы и беседовать? А сам все силится угадать, с кем дороги его пересеклись, но бывший пленный – точно марево ускользает, невозможно лица рассмотреть, смутно знакомого. Как бывает во сне, когда понимаешь, что стоишь на самом пороге догадки, что немного еще – и рассмотришь, и вспомнишь, узнаешь. И как во сне – мысль, догадка уходят водой сквозь пальцы. - Нет, когда рак на горе свистнет, - едко парирует «пленник». - Как бы тебе пояснить… Я допускаю, что бессмертным без разницы, по колено в снегу ли стоять, или где потеплей и поудобнее расположиться, но для смертных разница есть, - и холод не тетка, чем дольше стоишь, тем сильнее схватывает за руки, идет от ног и выше, пробирается под одежду ознобом. Еще немного – и начнет колотить. - Все могло быть и хуже, тебе так не кажется? И все еще может быть. Хуже, – «пленник» якобы невзначай показывает свои путы, но Северин лишь на короткий миг задумывается о том, что могло бы быть. Да плевать. Вот бы луна светила ему не в спину. Вот бы замер хотя бы на миг, перестал кружить. Вот бы марево это стало прозрачнее. Что ж за морок такой. - Но ведь и лучше может быть. Или в тяготах и неудобствах есть какой-то мне неведомый смысл? - Иногда смысл есть даже в самых странных вещах. - Например – в овсяном печенье? – уточняет у «пленного» Северин, наконец разглядев лицо. - Ладно, идем, - будто не обратив внимания на слова, хмыкает тот и срывается с места, даже не оглянувшись, чтоб убедиться, пойдет ли колдун за ним следом. – Так и быть. Так и быть! Одолжением выставил… Можно подумать, не догадаюсь, что сам же сюда и направил, сам же сюда и привел. Ну, не сразу, конечно, понимание посетило. Мог бы и упустить. Да и к лешему с болотником эти «мог» – «не мог». Жуть, как холодно. Хуже не будет. - Сюда, - командует «пленный». – Рядом стань. И только колдун приблизился – его хватают за воротник и резко толкают вперед. Или дергают вверх и потом толкают. Или, держа за шиворот, как котенка, перетаскивают сквозь преграду. Сложно сказать. Вот луна мигнула – это заметно. И что преграда пройдена – тоже. Как это произошло – так ли уж важно? Перед ними хибара, на вид – неприглядная, ветхая, словно ее изначально сложили из бревен трухлявых и порченых, погрызенных короедом. Приземистая, обросшая снизу мхами, того и гляди, развалится, чтоб уж точно прильнуть к земле. Дверца видна хлипкая да кривая, без щеколд и петель снаружи, сквозняк ее изнутри открывает – а ветер снаружи захлопывает обратно, так и играют, кто кого, будто нет им других игрушек, покрепче. - Твой дом? – спрашивает колдун. - Мой, - подтверждает «пленник». - Что, скажешь, скромны бессмертные нынче, не в пример простым землепашцам да колдунам? - Не скажу, - пряча улыбку, колдун отвечает. - Ну да, ну да. Законы гостеприимства, так их. Входи уже, - оборачивается на пороге. А Северин все никак не может унять себя. Вот-вот сорвется в хохот, неуместный, обидный, как ему кажется. Ох, а люди-то напридумывают, дворцов с теремами, крепостей! - Думаешь, потому бессмертные к людям в гости запросто, а наоборот – никак? – насмешливо переспрашивает хозяин хибары, уже переступив порог. - Думаю, что не поэтому. Но занятно, если бы так оно было. - Если бы так! Ладно уж, дам поглядеть как есть. И с глаз пелена спадает. Видит колдун, что не хлипкое, еле-еле в кучу собранное кое-как убежище перед ним. Ловко пригнанные друг к другу брусья, свежий тёс, будто только-только выгнаны стены, ладное все, добротное, хоть и не намного выше той самой хибары, если подумать. На двери – все так же, ни следа ручек, петель, щеколд или засовов, что с внешней, что с внутренней стороны. Вместо них – только руку приблизь к полотну и увидишь – загорается тусклым светом узор, переплетение знаков, в которых и руны сплетены – эти заметны прямыми линиями и изломами, и знаки, которых ранее никогда Северин не встречал - дугами, кольцами, силуэтами, что словно выхвачены из мира другого, где и взаправду водится нежить такая. - Обойти вокруг можно? - Обойди, - слышит ответ, и два раза Северину повторять не надо, и без того догадка толкает вперед, обойдя вокруг – убеждается: четыре двери, в каждой стене по одной, все без следов замков и запоров. И ни одного окна. - Есть разница, через какую входить? – интересно, какая? - Попробуй – узнаешь, - со смехом доносится изнутри, и колдун тут же заталкивает проклятое любопытство поглубже, для верности еще и каблуком припечатывает, чтоб уж точно сидело да помалкивало, пока обошлось без последствий. Проверять, есть ли разница, отчего-то кажется глупым. Опасным. В убежище – почему-то никак не идет на ум называть это строение «домом» - входит указанной ранее дверью, которая сама пропускает его сперва, а после – и сама закрывается плотно, точно кто-то толкнул ее и подпер покрепче снаружи. Все чуднó, да разве могло быть иначе? Посредине хибары – и изнутри все оказывается не в пример шире и выше, чем снаружи казалось – печь небольшая, сложенная из камней, и сквозь стыки меж ними уж проглядывают сполохи пламени. Пол – как вдруг сообразил Северин, оказывается каменным тоже. И еще удивляется, почти машинально, что топят по-черному. И что дыму некуда уходить, но и дыма-то нет. - Вот, снега нет, с холодом тоже решили, - присев осторожно на камни поближе к печурке – теплые камни, успели нагреться, теперь бы еще не поджариться, задремав - Северин тянет ноги поближе к огню. – Так о чем разговор у тебя? Что за простые, понятные вещи? - Вещи? О, хорошо, что напомнил! – замечает сидящий напротив, с другой стороны от огня, - Это, случаем, не твоя? - откуда-то из карманов выуживает деревянный кругляш, но не бросает, и не тянет в руке, чтоб отдать, показывает лицом, чтоб был виден начертанный знак. И приходится несколько раз моргнуть, чтоб понять: не показалось. И еще несколько вдохов и выдохов, чтоб выровнять сбившееся дыхание. - Так что, это твоя пропажа? Или мне показалось? Очень, знаешь ли, штука знакомая, сижу тут и думаю, что мне с ней делать, кому из хозяев вернуть? Тому, кому дали попользоваться? Или тому, кто собственно дал? - Сам знаешь, моя, - второй вариант еще хуже, лучше уж так. Вопрос-то сам не о руне, и не о пропаже, и не о том, кому деревяшку вернуть. Сделка, нет, еще сам не договор, но уже предложение. Да и что такого случится, если возьмет Северин Ансуз, в самом-то деле? Ну и что, что Змей уволок, якобы чтоб не дергать Одина за бороду? Разве Одину это помеха? Да хотел бы –по стенке размазал бы, как таракана. И можно подумать – рун себе новых не сделает, если в том будет надобность. - Докажи, - щерясь улыбкой, зыркает на Северина. - Что доказать? - Если твоя – должен знать, что это и зачем. - Кхм… я конечно, понял уже, что все это шутка. Только скажи, где смеяться. Ты же, думаю, видел, как мешок у меня оказался, и предполагаешь, что сказал мне при этом тот, кто его мне отдал. - Предположим, я знаю и видел. Допустим. Ну и что, просто так у тебя проболтались великие знаки, мудрость и силу дающие знающим? – с плохо скрытым сарказмом делает ударение на «великие», «мудрость» и «силу», но ехидней всего звучит слово «знающим». - Знаю, что это руна особая, и что она – его же, того, кто их передал мне, - обозначает, - колдун старательно избегает назвать по имени Одина, уже в который раз, хоть собеседник так и норовит вынудить произнести его вслух. - Это то, что он сам всем сказал. И то, что охотно за ним повторяют. Сам посмотреть не пробовал разве? Просто так взял и поверил? Выходит, что так. Теперь самому удивительно даже, что совсем упустил из виду, что не придал значения, не проверил, не попытался понять… Чуднó… - Ну-ка, - и плашка с руной Ансуз, ловко брошенная, плюхается на колени. И вроде как носом ткнули в невежество, в неумение, неспособность размыслить самостоятельно… И вроде как и не особенно стыдно за это… Любопытство, учуяв свежую дичь, просыпается с новой силой, выбирается на поверхность – и становится не до всего остального. Плашка в руке сперва не отзывается, как ни старайся. Приходится отступить, всего лишь на шаг. Северин закрывает глаза, и мысленно произносит имя, по слогам почему-то, так кажется правильным. Первый – звенящий и звучный «аннн» - точно варган кто ударил по язычку, откликается эхом раскатистым и звенит, дыханием скал, древних, предвечных, уснувших на время земных исполинов, голосом колокола набатного, … и следом шипящий «сууузсссс» - ветром по засохшему солончаку, по пескам горячим и гибель несущим, шумом крыльев над головой, шелестом крон, звоном струн, тронутых сквозняком… дыхание… ветер… и то, что быстрее ветра… то, что найдет ответ на любую загадку… - Это ключ? – не заметив, что произносит вслух, удивляется Северин, и поправляет себя, услышав собственный голос: - Я имел в виду - к рунам. И ум, или мысль как ключ. То, что быстрее ветра. - Они все – ключи. Смотря как отпирать и что, - усмехается тонко хозяин. - Так что, забираешь? Или вернуть другому кому? - Забираю, - кивает ему Северин. - Не расскажешь мне, где нашел? Или секрет? - Да как-то так оно, само собою случилось… воды захотелось, колодец, ведро подымаю – а там… - Хороший колодец, наверное… И что, кроме Ансуза ничего другого в ведре не оказалось? - А там должно было быть что-то еще? И что же? - То, не знаю что – очень бы пришлось кстати, - замечает задумчиво Северин. - А? Этого добра и без колодцев навалом. Кстати, пора бы кое-чему и на место вернуться, - словно припомнив что-то, хозяин подымается с места и направляется в угол, где свалена в кучу груда старья. И тут же оказывается, что никакая это не куча, а вполне живое, из плоти и крови, на человека даже похожее, существо. Сгорбившееся, свернувшееся в комок, которое все это время тихарилось и не отсвечивало, а то и вовсе, в забытьи или сне находилось. Хозяин легко подымает «это» за шиворот, встряхивает, со спины не разобрать, что за выражение сейчас на его лице, но – колдуну так чудится, что брезгливость. На вытянутой руке, подальше от себя, держит, словно звереныша мелкого и кусачего. Ближайшая дверь распахивается – и существо летит прямо в нее, вдогонку получая пинок ногой.