Ставки сделаны! Игры богов.

- Мирко… я… в общем, зря я... – Весна сбивчиво пробует извиниться, старается что-то правильное произнести, случаю подобающее, путается в словах, нечасто доводится ей, непривычно, и слова на ум не идут, но раз виновата – что тут поделаешь? Мирко, зыркнув опасливо, спешит восвояси убраться, и даже не особо скрывает поспешность. Чуть отбежав, дергает шеей, как если бы ему оглянуться хотелось. Но нет, еще быстрее пускается дальше. - Я что прокаженная? Проклятая? - Пусть себе, - слышит из-за спины, - Что за печаль переживать, кто и как на тебя посмотрел? - Если бы он один так смотрел! - И что? Зато молча. И вообще... может, тут побудь? Подожди меня, мать все устроит, я попрошу. - Я… я не знаю… Не хочу в чужом доме. И в своем прятаться не хочу, - Весна зябко прячет в рукавах кисти рук, ежится, кусает губы, растерянная донельзя. - Ты – собирайся, раз вызвалась, пока солнце не село, а ты - для начала реши, чего хочешь, - торопит обеих Злата. А сама хмыкает, ох, не видала ты себя, Весна, со стороны. -- - Сам придумал, или кто посоветовал? – изогнув брови, не понять, то ли с намешкой, то ли еще с чем, смотрит Макошь и тем временем постукивает тупым кончиком веретена по столу. Веретено пустое, без пряжи, и видать – совершенно новое, без следов работы, ни царапинки на нем, ни знака единого. Только острый конец как-то совсем уж неприветливо шныряет туда-сюда, того и гляди, запустит … ну, предположим, не молнией, а чем другим, но от того как-то не особенно легче. И что говорить – даже если не обращать внимания на веретено в руках и недовольный вид – непонятно. Что все само собой понеслось в тар-тарары? Что кто-то вмешался и напакостил от души, испортил до последней детали выверенный и перепроверенный план? Ну так это и без всяких слов понятно. Нужно оно ему шибко, устраивать погромы и … А вот тут спорный момент, спорный. Почему ж нет-то? Накрутил-навертел кто-то так, что не отмашешься, не отопрешься, куда ни кинь – по всему сказать можно, что сам напортачил. Что сам виноват. - Кхм… а … а твоя ж Весна, как будто цела? – не очень удачная попытка свернуть разговор в другую сторону, но она удается. - Цела, цела… Только крови моей попили за нее столько, что… - красноречиво проводит ребром ладони поперек шеи. И выразительно посмотрев на Перуна, добавляет: - Узнаю, кто свинью подложил – уши оборву … да и не только уши.. - Цела – и хорошо. Остальное можно в расчет и не брать, – пожимает плечами Перун. Действительно, что за беда? Кто напросился – получит свое. Всем занятие нашлось, пусть и напакостил кто-то, да ведь не без пользы для дела, если уж совсем начистоту говорить? И, пользуясь молчанием, а Макошь явно куда-то мыслями далеко отвлеклась, в успокаивающем – непривычном, а потому и неловком – жесте хлопает ее по руке, мол, устаканится еще, перемелется ну и прочее в том же духе. Легко старался, но рука тяжела. Не мастак он в этих делах. Не его это, женщин встревоженных увещевать. Одергивает ладонь и уже подыскивает повод, чтоб побыстрее убраться, как замечает, что в дверях Макошиной горницы молчаливо за всем наблюдает кто-то еще. - Явился не запылился, - хмуро замечает Макошь, даже не приоткрыв глаза и не обернувшись к порогу. - Дааа? – задумчиво протягивает пришелец и показно оглядывает себя. – А действительно, не запылился. Зима, понимаете ли… пыли днем с огнем не сыскать. – И это его «днем с огнем» звучит как-то не так, выделяется среди прочих слов, прилично нахальных слов и невежливых, да и весь он выглядит как нахал и невежа. Проучить бы прохвоста… - Заходи уже, днем с огнем, - кривит губы Макошь, будто что кислое раскусила. А Перун, который только вот подыскивал повод уйти как можно быстрее, решает еще задержаться. Немного. - Ты ж торопился как будто? - и приходится все же уйти. Как раз тогда, когда и уходить-то уже совсем расхотелось. Подождав, пока шаги затихнут, - гость все же выглядывает за дверь и осматривается, нет ли кого. Хозяйка горенки только усмехается на эту предосторожность. И, пока дверь остается открытой – снаружи к порогу подбирается какой-то котейка, слишком мелкий, чтоб считать его взрослым котом, но уже и не котенок никак. Длинные тощие лапы, мордочка узкая, худая, как у заморыша, и мокрая рыжая шерсть, видать, пока прыгал по снегу, намокнуть успел. А так – кожа и кости. - Ваше добро? – уточняет гость, ловко поддев котейку под передние лапы и приподняв от земли. Тот зыркает такими же рыжими, как и его шерсть, глазами и тут же, резким и цепким движением целит когтистой лапой прямо в лицо. Гость успевает отклониться и перехватывает шипящий мокрый комок другой рукой, и чудовище мигом впивается всеми зубами в рукав, нарочно ему подставленный. – Сторожевой, наверное? – улыбается тонко гость, будто ничуть не разозлившись, как ни в чем ни бывало. Кот продолжает шипеть и не пойми как при этом, не отрываясь, терзает рукав, случившийся ему так удачно. Кроме зубов – в дело идут и тонкие, длинные коготки. Гостя, кажется, это лишь забавляет. - Пусть будет мое, - пожимает Макошь плечом. – И будь так любезен, говори как-то попроще, – Гость в вежливом удивлении приподымает бровь. – Мне от этого «вы» все время кажется, что тут есть кто-то еще… - Ах, это! – хмыкает гость, но тут же убирает с лица ухмылочку и уже вполне без нарочитой помпезности и вычурности добавляет: - Как скажешь. - Так и скажу, - словно не заметив перемены в лице и голосе собеседника, ровно бросает в ответ ему. – И что у тебя за дело ко мне? - А дело все то же. Я свою часть уговора выполнил. Так, как ты и просила. - Правда? – тем же ровным голосом уточняет она. - Правда, - серьезно и веско отвечает ей гость. Но тут же яснеет улыбкой: - Ну, почти. Почти. Верней, об остальном ничего сказано не было, так что и считаться не может. Так ведь принято, кажется? Еще как выполнил! Носу комар не подточит. Пусть и не так, как хотелось. А хотелось – ух!… В эффектных выходах равных себе – он пока не встречал. Спикировать зрелищно с высоты, приняв змеиный облик. Сверкнуть глазами, ощериться, зашипеть, махнуть широким крылом, так, чтоб смять навзничь тех, кто не успел разбежаться, с одной стороны. Развернуться, зацепив хвостом остатки упавших, с презрением к их жалким потугам оставить их за спиной – и ударить пламенем перед собой, в толпу, которая, не в силах двинуться с места, замерла, словно завороженная. И смотреть, как полыхают и корчатся те, кто так и застыл в свой последний миг перед ним изумленно. К слову, спасать никого так ни разу и не довелось, как ни пытался припомнить. А тут – такая возможность! Вырвать из рук, прямо из-под ножа злодеев! Но… но – пришлось, пришлось идти на уступки, и на время отложить планы, в конце которых обычно туманный закат и присказка «жили они долго и счастливо». На глаза не попадаться? Изволь! Домой дотащить благополучно и чтоб не заметил никто, – не вопрос. Не донимать приставаниями – да он и словом не перемолвился с нею! - Как тебя, Эян, да? – Макошь подходит, забирает из рук змея дерущего его правый рукав кота, и, наконец, удостаивает прямого взгляда, и при всем немалом росте Эяна взгляд получается сверху вниз, словно он сидит, а то и вовсе, на одно колено упал. И главное – увидь он себя со стороны в таком виде, так и не сказать, что удивился бы. Есть что-то в ней, такое, от чего … Додумать не получается: - Так вот… На диво – в ее руках кот и не думает угомониться, ерзает, сперва с опаской, а потом принимается и за ее рукава, но шипеть не рискует. Отцепив от одежды и мельком пригладив шерстку на голове – кот на секунду жмурит блаженно глаза и, будто забывшись, муркает благодарное что-то, лишь для того, чтоб спустя миг потребовать обратно рукав, - Макошь спускает его с рук, бросает подвернувшийся под руку клубок и кивает на широкую миску с молоком в углу горенки, и наконец возвращается к разговору: - Так вот, Эян, - закончить не удается, ее прерывает звук опрокинутой на пол посуды. И даже не нужно смотреть, откуда послышался звук и что так горестно звякнуло в дальнем углу. И без того понятно, что … А вот и нет, это не миска, эта сама на бок перевернулась. Еще бы не перевернуться, когда сверху падает целый кувшин. И рыжий разбойник будто бы и ни при чем. Макошь морщится, но отворачивается, не считая нужным что-либо говорить. И пока она собирается с мыслями, которые успели уже разбежаться, кот затевает другую забаву: носится из угла в угол, по пути с размаху плюхаясь лапами в довольно широкую молочную лужу – и, выпрыгнув из нее, радостно скачет дальше по кругу. Какое-то время и хозяйка, и гость в оторопелом молчании наблюдают за молнией, успевающей наследить молоком не только во всевозможных труднодоступных местах, но и на стенах, на полках, на лавках, попутно сбрасывающей домашнюю утварь с полок, сдвигающей с места стоящие на полу стулья и даже сундук. Хотя последний, скорее всего, просто сам постарался убраться с дороги, пока не зацепило. Терпению приходит конец, когда кот – а на самом деле натуральная сволочь – добирается до плетеной высокой корзины с пряжей и веретенами. И Макошиному терпению, и терпению существа, которое в этой корзине довольно неплохо устроилось, подальше от всех. Когда возня, перемежаемая сдавленными помявкиваниями и шипением, приходит к концу, из корзины вальяжно выпрыгивает крупная черная кошь, с победным видом и котенком в зубах, милым рыжим котенком, совершенно по-детски повисшем за шкирки, и только отчаянное выражение раскосых глаз его выдает: это лишь временная уступка силе и опыту, побежден – но не повержен! Дальнейшее уже не нарушает ни тишины, ни спокойного, привычно будничного уклада. Кто-то тихо шуршит, устраняя разгром, почти незаметно ставя все по своим местам, поправляя. Сгребая, выметая все лишнее или в негодность пришедшее. Оттирая липкие молочные пятна. И если не шибко приглядываться – можно было б решить, что все происходит само по себе, без вмешательства. Змей смаргивает привычно – и в прояснившейся пелене узнает домового. И даже не успевает тому подивиться, как домовой презрительно фыркает, и с фырканьем этим смешно и неуклюже, будто тело ему чужое, кувырком падает на пол. И уходит уже в личине кота, гордо потряхивая задранным вверх шикарным хвостом. Ну, как уходит… Как и положено любому коту. Туда, где помягче и потеплее. На колени к хозяйке… Все тихо, мирно, буднично. И только где-то в укромном углу, получив свою долю оплеух и объятий, засыпает так и не смирившееся с поражением зло. Изрядно умытое, причесанное и даже слегка усвоившее правила поведения. - Так вот, Эян… - счастливо вздохнув, настолько радуют воцарившийся мир и порядок, улыбается Макошь змею. – Я обещала подумать. Я подумала. Хорошо и не раз подумала. И мой ответ – нет. И я могла бы даже не пояснять, почему. У тебя ж с головой вроде все хорошо было, сам должен все понимать. Но могу и поделиться причинами, если сам никак в толк не возьмешь. - Поделись, - с интересом глядит на нее змей. Так, будто не ему сообщили, мол, тухлое дело, и не надейся. Будто не с ним уговор выкрутили наизнанку и швырнули в кучу ненужного хлама. И ведь не придерешься. Хотя – и не поспоришь: знал ведь заранее, что получится так. Знал. - Ты кто таков, м? – склонив слегка голову в сторону, ласково интересуется Макошь. – Не позабыл? Коротким именем называешься перед всеми – может, и сам не помнишь роду-племени своего? Если забыл, так я могу и напомнить. Человеком тебе – не быть. И с человеком тебе – не жить. Таков порядок вещей. - Как будто этот порядок был всегда, а не кто-то его придумал… - А это не значит, что плох он, этот порядок, - все так же мягко и плавно, но с железом в голосе продолжает она. - Да и к тому же, тебя пока что порядком этим не попрекали, гуляй себе, мир немал. Вот как этот, рыжий. Гулял себе, как и где ему вздумается, – никто и внимания не обращал. Только вот в моем доме – будет по-моему, а не так, как надумал себе этот разбойник. Доступно тебе пояснила? - Доступно, - кивает Эян, не снимая с лица все той же легкой полуулыбки. – И нисколько не удивительно. Только вот не знаю даже, что думать… Один вопрос не дает покою… - Задавай уже свой вопрос. - Долго бы ты со мной препиралась тогда, чтоб не дать мне вмешаться? Или чтоб вмешался, но на твоих условиях? Или вам не так уж важно, что произойдет там и с кем, лишь бы по-вашему все сложилось? – и не дожидаясь ответа, быстро склоняется к Макоши, заглядывает ей в лицо: - Знаешь, мне ведь было важно не то, на каких условиях ты согласишься мне не мешать. Мне было важно успеть. - Ты мог просто уйти. Уж не сомневайся, без тебя отлично справляемся. Если на то пошло, то мешал как раз ты, именно ты. И лучше поздно, чем никогда. Я про «уйти». - Мог. Мог тогда. И могу сейчас. И как раз уже ухожу, - Змей отвешивает совершенно не шутовской, без издевки, поклон, чуть ли не в пол, со всей серьезностью, на которую только способен. И уже у порога прощается: - Не поминайте лихом. - Не поминайте… - повторяет его слова уже в опустевшей горнице Макошь. – Ой, чую, еще помяну. И не раз. Словно в ответ на ее слова – откуда-то из закутка выкатывается сияющий, до зеркального блеска начищенный и отполированный медный таз, выкатывается - и звучно хряпается дном о половицы. И еще какое-то время, до того как окончательно остановиться, кружится, пляшет на месте, звеня и громыхая. Наконец запас его сил иссякает, но самое главное – иссякает и звук. Странно, но рыжего не видать. И даже домовой, кажется, давно улизнул.