Ставки сделаны! Игры богов.

Сидеть на земле – все же было мыслью не слишком хорошей. Так и уснуть недолго, прямо среди этих заиндевелых елей. Дернула же Яроша нездоровая тяга проверить, так ли оно, как о еловых борах поговаривают: мол, только давиться там? Ну, с Ярошем ясно все, тот где угодно найдет приключения. А сам чего не возразил? С другой стороны, а было из чего выбирать? Вот она, Ведьмина топь, так промерзшая насквозь и снегом укрытая, что сходу и не разобрать. Только гиблое место – такое сразу приметишь, будь ты хоть чурбан бесчувственный и дремучий. Сухие, будто кто из них выпил всю силу, стволы, что когда-то были ясенями или орешником, мертвая роща. Дальше - пустошь, что сразу за рощею мертвой виднеется. И остается им ельник вот этот, на границе леса мертвого и живого. Кривой, гнутый и крученый, точно незнамо кто из этих елок плетет свои колдовские узоры. Гиблое место... Птицы не вьют тут гнезд. Звери не роют нор. В весеннюю пору – ручьи не поют. И ветер траву не клонит. Змеи да вороны только, только они и бывают. Не боятся. А может, по своим каким-то делам хлопочут, этого люди не ведают, а кто ведает – не говорят. Им вот путь сюда кто указал? Ворон, кто же еще. Довел, можно сказать. Даже следил, чтоб не свернули случайно с дороги, покрикивал, круги нарезая в полете над их головами, и вновь устремлялся в сторону Ведьминой топи, протянувшейся на все стороны - страшно подумать даже - на сколько пустынных верст. Дальше они не пойдут сегодня. Не станет никто ночь коротать в местах заповедных. Да и в этом, гнутом и крученом ельнике тоже. Тут и сидеть-стоять невмоготу, бежать охота, как можно быстрее, как можно дальше отсюда . Что уже говорить про стоянку, с костром и укрытием для ночлега. Лошади – те запросто могут сорваться с привязи и оставить всадников пешими, только почуют нежить какую. А что нежить тут водится – не приходится сомневаться. Хватит следов на снегу, что ни зверем, ни птицей, ни человеком оставлены быть не могли. Долго Горан рассматривал те следы, словно охотничий пес, или хищник какой, склонившись к самой земле, и на миг почудилось – что зверь он и есть. Лапы мощные, с когтистыми пальцами. Клыкастая пасть. Удивился. Потом испугался. Даже шерсть на загривке – мог бы поклясться, что именно шерсть! – дыбом стала… Тряхнул головой, чтоб наваждение сбросить, - и отпустило как будто. Только нюх звериный – куда его деть? В сотни раз ярче мир вокруг, стылый и будто безжизненный мир, - да сколько всего в нем вдруг оказалось! И не нюх один, зрение, слух – не отделить друг от друга все то, что скопом хлынуло, ринулось, так резко и сильно, что даже дыхание потерял на какое-то время, как еще не упал при этом – сам не понимает. Голову кружит, и бьет набатным звоном в висках, точно колокол там, внутри. Вот шорох, там – понимает, не знает как, по каким-таким признакам понял – но чует, шевельнулся встревожено конь, и еще один рядом с ним ушами повел и оба головы повернули к нему. И под землей – движение еле слышимое. Хотя ушами ли слышит? Может, рукой, которая утонула по локоть в снегу и коснулась твердой поверхности? Мыши… Вот по краю ельника идет еще кто-то. Гибкий и тихий, мягкими лапами ступает по снегу, точно на цыпочках. Это не враг, это так… рысь-недоросток, сам напуганный донельзя, готовый в любую секунду сорваться и попытаться бегством спастись. В глазах все двоится, как ни моргай, пытается оглядеться по сторонам, может, только чтоб убедиться, что все еще там, в ельнике он, что не спит, не грезит… И опять голова идет кругом, только глазами упрись в какую-то точку – расступается, раскрывается перед ним видимое, и будто вглубь заглядывает, в самую суть. И ладно бы просто деревья какие-то были. Вот кто-то стоит поодаль – ну как это кто! Ярош там и стоит! кто бы другой с ним в такую подался глушь? И каково… смотреть на человека – и видеть, как движется сердце внутри? И звериным каким-то, вторым и неясным предчувствием, понимать: спиной повернулся… незащищен… и вот на шее в такт биению сердца пульсирует тонкая ниточка… напади, поддайся и напади – и вот не будет его. - Эй, ты спать там собрался? – звук речи отзывается болью. Слишком громко. Слишком громко – но не для человека. Для зверя, который только что вслушивался в тихие, неуловимые для людей шорохи и движения. - Вот, пришли почти! – незнакомый, слишком юный и звонкий голос поддает и без того гудящему колоколу. - И без тебя вижу, - другой, такой же чужой, но старше. И тише – хвала всем силам за то, что хоть этот голос так тих, и можно все же собраться силами и вернуть себе способность … А заодно и подумать о том, как так случилось, что не заметил этих двоих – а, может, и больше, только по голосам ведь решил, что их двое. А не подали бы голос – как пить дать, не заметил бы. - Ээээ… - тянет голос постарше и озадаченно цыкает. – Да тут, похоже… Что, голубчик, ум за разум заходит, да? – это доносится совсем близко, будто кто подошел вплотную, руку протяни, кажется, – и достанешь. И так странно, что ничего. Ни биения сердца не слышно. Ни дыхания. Ни шагов. Что хочешь – то и думай теперь. Вздрагивает Горан, когда чья-то рука касается шеи, проводит по его горлу, будто ищет чего. - Тише, тише, не причиню вреда тебе, ты не бойся, - слышит шепот над ухом: - Надо же… И такое бывает… Все, все, не трону больше тебя. Проверить надо было, сам ты по себе таков – или чьим колдовством обратили. Хочется встать. Выпрямиться. Расправить плечи. Избавиться от тянущей муторной тошноты. - Помочь тебе, может? – сочувственно говорит тот же невидимый голос. - Я сам, - внезапно осипшим, чужим голосом отвечает Горан и сам поражается, как странно ему слышать себя. Такого. – Только покажитесь. Оба. - А уверен, что тебе это понравится, если покажем себя? – хмыкает собеседник. И Горан краем глаза видит, как Ярош недоуменно во все глаза пялится на них, оглянувшись. Еще бы, Горан сам с собой разговаривает, да и голос желает лучшего, еле слушается. - Не уверен, - соглашается Горан. – Но уж лучше так, чем с пустотой разговаривать, - и мысленно добавляет: хоть буду знать, что еще не совсем из ума выжил. Что с пустотой – что с видимыми пришельцами, а все едино, сомнения в собственном разуме не отступают. Перед ним стоит дева, молода и с лица хороша. И ребятенок с ней рядом. Оба одеты легко, как если бы не по лесу глухому путь держали, а в снежки во дворе переброситься вышли и вскоре домой вернутся. Малец – с глазами быстрыми, тощий и нервный, так и приплясывает на месте, будто не терпится, не можется, не получается у него стоять смирно. Но помалкивает в основном. И за руку – сестру? мать? тетку? – не дергает, словно… Да и нет в них ни капли схожести, ни одной, хоть сперва – может, от неожиданности – показалось, что друг другу они родня. Или же просто в таких местах нечего делать двум чужим… людям? - Тетенькааа… - робко, почти шепотом произносит мальчишка. Странно, но кроме девушки, гибкой и тонкой, точно тростинка, никого нет. Горан даже оглядывается, мало ли что. И все же он прав. Никого. Кроме него самого, Яроша, девы и верткого шалопая, который называет спутницу «тетенька». У девы в уголках глаз отплясывают смешинки. И – как если б до этого они с мальцом сговорились – Ярош не отстает: - Бабушка, как-то вы далеко зашли с внучком прогуляться… И остается только хлопать глазами. Или еще раз ущипнуть себя, чтоб убедиться: не сон. - Ярош, слушай, а ты уверен… - и все же не получается договорить, слова пляшут, сталкиваются друг с другом, местами меняются, разбегаются, прыгают, летят кувырком. Как летит кувырком и сам Горан, вместе с тем миром, с той явью, с которой он привык иметь дело. - Что? – переспрашивает Ярош, уже прилично сытый сегодняшним, и воронами, и знаками, и дракой, и созерцанием, как Горан со снегом шепчется и … - Скажи мне только одно: кого ты видишь сейчас, кроме нас с тобою? - А? – с сомнением поглядывает на Горана, раздумывает, не поерничать ли еще, не наплести ли с три короба… ну хоть о чем, хоть про деда того же, или еще какую родню, мол, вижу тут людей, и живых, и умерших, и все вот собрались, с подарками, и за стол уже в который раз садиться кличут, а мы все никак не перешепчемся с елками да сугробами. Раздумывает – и решает, что все же не стоит. Место такое. Не пойми как слово потом отзовется. И по какому месту ударит. - Это все странно, конечно, но кроме нас двоих, - только бабуля с внуком, ну или кто он ей там… И я даже знать не хочу, что они делают и как вообще тут оказались. Мне проще представить, что они просто мимо шли – и сейчас дальше пойдут. Правда ведь? Ярош не ждет ответа. Ярош вообще весьма деловито снует, стаскивая сухие опавшие ветки, на ходу разводя костер. Хоть и должен бы понимать: не хватит тут веток на то, чтоб огонь потом удержать. Зачем только место тревожить? На лице Яроша мрачная решимость, и от всех присутствующих он упорно отводит взгляд. Может, нежить, если все ж перед ними она, от огня поспешит удалиться? Может, он так решил? Нежить, меж тем, не спешит. Ну а кто ж еще, если одним ликом – дева юная, а другим – старушка. А мальчишка… Выкрала? Заманила? Не похоже, что так. Уж скорее он проводник, склоняется к этой мысли Горан, еще раз невольно останавливается взглядом на деве – и впору сокрушенно вздохнуть: хороша… Словно читая мысли, дева вскидывает бровь и испытующе смотрит, и даже несколько раз поворачивается, влево и вправо, чтоб точно со всех сторон увидел ее, убедился. - Гаси огонь, недоумок, - бросает дева-старуха Ярошу. Тот останавливается на ходу, как если б споткнулся. Раздумывает немного. И, кивнув, несколькими горстями снега тушит костер. Огонь шипит и отплевывается, но в итоге быстро сдается. -Тетенькаааа, - еще раз громко шепчет малец, но в шепоте уже звенят нотки трагические. - Вот ведь! – смеется дева внезапно. – И правда, пора мне. Только ты, - она делает шаг вперед, и хорошеньким пальчиком тычет в Горана, - дождись меня. Горан молча кивает. Ярош не скрывает удивления – видит-то он не играющую бровями девицу – и на его лице буквально горит невысказанное. - А затем, - отвечает, точно спросил ее Ярош, а не сдержался, - что надо ему к берендеям. И если я говорю «ему надо», то это значит, что надо ему. Не мне. И не тебе. - Кто берендеи эти? - Вернусь – расскажу, - неопределенно отвечает дева, но не успевает сделать и шага, как ее запястья касается чужая рука. - Ты не думай, я не прошу остаться, - дева даже не глядит в его сторону, но оправдывается Горан так, как если бы они уже успели вступить в горячий и долгий спор. – Но.. - С собой я вас не возьму, - и рука ускользает из цепкого его захвата. Как утекает вода, сколько ее ни держи. – К Ведьминой топи много дорог ведет. И Мертвую рощу видели многие. А вот сюда – только если за руку приведут, попасть можно. И уйти отсюда – так же. - Горан, я даже не буду спрашивать, били тебя по голове или нет в последнее время. Били, - с подчеркнуто сокрушенным видом сообщает Ярош, когда странная парочка совсем уж теряется из виду. - Тебя, между прочим, – тоже, - напоминает Горан и с подозрением поглядывает на друга. - Как видишь, последствия достались только тебе, - немного помедлив, Ярош все же делает шаг назад. - Это еще почему? – шаг вперед, и расстояние в пять шагов восстановлено. - Он еще спрашивает! Как ты смотрел на эту старую каргу, вспомни! – фыркает Ярош и пытается изобразить, как именно Горан смотрел. И тот вдруг думает: хорошо, если б это было настолько заметно… - Вообще-то я смотрел не на каргу, - еще один шаг вперед. - А на кого же? – шаг назад, и еловая ветка проходит аккурат по щеке, за малым не оставляя царапины. Еще одна ветка упирается в спину, пытается его оттолкнуть. Горан выкладывает все, от начала и до конца, всю нелепицу, которая только что произошла. И пока поясняет – сам не замечает, как подходит все ближе, подбирается, словно зверь. Не замечает, пока они не оказываются совсем рядом. - Значит, ты все же уверен, что именно ты видел ее настоящую? – уточняет Ярош, и степень неверия прямо прописана им и в тоне, и в ироничной улыбке. Недостаток роста – он с лихвой компенсирует поведением, а полмешка наглости за плечами – совершенно не в тягость. - А почему мне надо верить тому, что видел ты, а не я? – и, кажется, они оба загнали друг друга в тупик. – Почему не наоборот? - Действительно, - вынужденно соглашается Ярош. – С тем же успехом она может быть или той, или другой. Или обеими сразу… - Может и так.. - Хочешь, опишу тебе, как я ее видел? - Нет. Но когда это желание собеседника успело стать важным для Яроша? Если приспичило – он непременно донесет до всех свое мнение. И можно было бы, например, уши зажать. Или, еще пример, его заткнуть левым прямым, желательно в нос или в челюсть. И на первое, и на второе – у них давно сыгранные партии. Но в этот раз – хочется просто оторвать голову. Просто. Оторвать. Голову… Горан ловит себя на этом – и даже радуется потом, что он не расслышал ни единого слова. Странное, раздвоенное ощущение. Горан-человек наблюдает за Гораном-зверем. Ужасается. Не жестокостью. Не подробностям. Обыденности. Привычности. Как если бы так все и было, многие-многие годы. Жил. Рвал. Жрал. Откуда-то издалека доносится: - …. Единственное, что все это может значить: или ведьма она, или нежить. Или и то, и другое. Или … - Или ты – просто был ей неприятен, - Горан-человек прорывается сквозь рычание зверя, хоть и рычит тот исключительно в его голове. - А ты ей, значит, понравился? – хохочет Ярош, и только теперь замечает Горан, что на всякий непредвиденный случай, помня былое, его друг все ж предусмотрительно отошел подальше и вещает оттуда. Мало ли… - Если так, то почему бы ей не назвать свое имя? И Горан пожимает плечами. Хоть и знает. Ветер принес. Мазнул по лицу, не по-зимнему мягкий и теплый, и летних трав донесся до него в том ветре отчетливый отголосок, и шелест, когда клонит их на ветру, и горечь, которой не надышаться… и будто кто в самое ухо шепнул: Ядвига.